Есения (СИ) - Джолос Анна

— Я считаю, пусть знает, что тебя развели из-за него.

— Как ты могла! — психуя, поднимается со стула.

— Оль, да пойми ты, беда не в том, что я ему рассказала, а в том, что ты профукала свою квартиру.

— Это только меня касается! — кричит она громко.

— И плевать, что дед её всеми силами удерживал, да? — откусываю кусок хлеба. — В больницу загремел.

— Я поступила по совести. Проблемы у Богдана возникли из-за меня и…

— И он пвеквасно решил их без твоего уфастия, — перебиваю. — Но кого это волнует, ты ж у нас умная. Не там, правда, где надо, — не могу удержаться от колючего комментария.

— Спасибо, подруга!

— Всегда пожалуйста, обращайся.

— Нет бы поддержать в трудную минуту!

— Нет бы посоветоваться перед тем, как принять такое глупое решение! Я до сих пор с тебя в шоке. Как можно быть такой дурой? Как можно настолько не думать о себе?

— Знаешь что… — стискивает челюсти, — не надо вести себя так, словно ты никогда по жизни не оступалась!

— И причём тут это?

— Потому что раздражает, когда ТЫ начинаешь читать мне нотации!

— Ну извини, что не могу смолчать! Какая есть! — развожу руками.

— Очень удобная позиция.

— Нормальная позиция!

— Ты всегда делаешь то, что хочешь. Не мешало бы изредка считаться с другими!

— Хочешь сказать, что я не считаюсь? — осведомляюсь, прищуриваясь.

— Хочу сказать, что после сессии съезжаю в общежитие! — сообщает мне подруга.

Глава 39 

Есения

Всю финальную неделю декабря мы с Валей и Олей, заменившей мою напарницу, слёгшую в больницу с пневмонией, нон-стопом выступаем на корпоративах и детских праздниках.

Плюсов на самом деле много: во-первых, миримся после того неприятного разговора, во-вторых, невольно отвлекаемся от всех навалившихся разом проблем, ну а в-третьих, за счёт большого количества выездов зарабатываем приличную денежку.

В самый канун Нового Года с подачи Мироновой спонтанно дружной девичьей толпой едем в Загадаево к деду Корнею. Режем салаты, жарим цыплёнка, наряжаем ёлку под аккомпанемент старых новогодних фильмов и его ворчливых комментариев.

В новогоднюю ночь, что интересно, остаёмся уже без Мироновой. Так получается, что после разговора с соседкой-ведьмой Зулиёй, которую мы по её милости заходили поздравить, Оля срывается в Москву. К Богдану. Спасать своё женское счастье.

И вот если подруга слушается совета колдуньи, то я, как обычно, поступаю с точностью да наоборот. Ведьма просит меня не ходить в родительский дом, а я второго января утром всё-таки решаю это сделать. Уж больно хочется после всего произошедшего посмотреть этим людям в глаза.

Ни Аське, ни Мухоморычу, ни Оле, ничего не говорю, естественно. Потому что этот визит они точно не одобрили бы.

Придя по знакомому адресу, преодолеваю сугробы в нечищенном от снега дворе, и долго стучу в покосившуюся дверь, однако никто открывать не торопится.

Подозревая, что этого не произойдёт, толкаю ту ногой и захожу в дом. Хотя назвать это место домом язык поворачивается с трудом.

Морщу нос, шагая по коридору, ибо запах здесь отвратительный.

Щёлкаю выключателем, но света, ожидаемо, нет. Отключили, видимо, за неуплату, как и газ.

Повсюду ужасный бардак, кругом валяется мусор: пакеты, тряпки, бутылки, пустые банки, какой-то хлам с мусорки, использованные шприцы.

— Есть тут кто? — спрашиваю, нахмурившись.

Ответом мне тишина. Поэтому я медленно шагаю дальше. Раз уж пришла, надо проверить.

Большая комната похожа на самый настоящий бомжатник. В одном из окон выбито стекло. Оно заткнуто фанерой, но на подоконнике лежит толстый слой налетевшего снега.

Осматриваюсь, нахмурившись.

Люстры на потолке нет. Из мебели тут тоже ровным счётом ничего не осталось. Ни стола, ни дивана, ни кресел, ни шкафов.

Скудное шмотьё прямо на полу валяется, а в углу на грязном матрасе, свернувшись клубком, лежит моя мать, которую я и не сразу-то узнаю. Потому что женщина, которую я вижу, уже совсем-совсем на неё не похожа.

— Мам…

Наклоняюсь ближе, зову её, однако она никак не реагирует на мой голос.

Лежит как лежала. Не двигается. Будто и не дышит вовсе.

— Эй! Ты меня слышишь?

Протягиваю дрожащую руку, чтобы дотронуться до сонной артерии на шее и в этот момент её глаза распахиваются, а ледяные пальцы резко сжимают моё запястье.

— Господи! — вскрикнув от неожиданности, отдёргиваю руку и отшатнувшись, падаю пятой точкой на пол. — Как ты напугала меня! Разве можно так делать?

Она, приподнявшись с матраса, в ответ громко смеётся и смех этот звучит просто отвратительно. Он жуткий, скрипучий и неестественный. Эхом разносится по пустому дому.

— Перестань! Замолчи! — командую, вставая. — Прекрати, слышишь? — не выдержав подхожу к ней и хорошенько её встряхиваю.

— Отвали! Пусти! Ты кто такая? — орёт недовольно. Настроение тут же меняется.

— Весь мозг пропила? — вынуждаю её встать на ноги. — Дочь свою уже не узнаёшь?

Смотрим друг на друга. На её исхудавшем лице замешательство. Глаза какие-то дикие. Взгляд расфокусирован. Такое ощущение, что она действительно не понимает, кто перед ней.

И это, знаете ли, страшно. Потому что человек явно не притворяется.

— Мам… — моё сердце за грудной клеткой лихорадочно стучит.

— Не ври. Ты не она! — сердито заявляет, наконец на меня уставившись.

— Ты с ума сошла?

— Отойди! Отпусти! Не трогай меня! — драться начинает.

— Я не трогаю, не трогаю, — поднимая ладони вверх, отступаю на пару шагов назад.

— Что тебе надо? Зачем пришла?

Трясётся вся. Озирается по сторонам.

— Мама… Ты чего? Это я, Сеня, — сглотнув шершавый ком в горле, чувствую, как подступают слёзы.

— Нееееет, — улыбаясь, отрицательно качает головой. — Её ОНИ давно забрали. И его забрали! Я одна осталась.

— Кого его? Ты про папу? — пытаюсь вникнуть в тот бред, что она несёт.

— Пришли и забрали, — кивает, боязливо озираясь.

— Куда?

— Ту-у-у-у… Туда, — указательным пальцем показывает в непонятном направлении. Наверх.

— Куда туда? Кто забрал? — повышаю голос.

— Длинные, с вытянутыми головами, — не моргая, шепчет она тихо. — Забрали и улетели.

Мне становится не по себе. Хочется скорее сбежать отсюда, но я не могу оставить её тут одну в таком состоянии. Ей ведь явно необходима помощь врачей.

— Они и за мной придут, — буровит, бросая взгляд на окно, заткнутое фанерой. — Выключи свет, — требует, схватив меня за рукав. — Выключиии!

— Что ты несёшь? Свет не горит. Сейчас день! Очнись!

— Ты кто?

Здравствуйте, пожалуйста. Опять двадцать пять.

— Есения я! Твоя дочь! — напоминаю отчаянно.

— Есе…ния.

— Да, это я.

— Ты, — повторяет с сомнением неуверенно. — Надо в подвал, — больно стиснув мою руку, выдаёт на полном серьёзе.

— Стоп-стоп. Погоди. Вот что мы сделаем, — изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие, хотя, чёрт побери, в сложившейся ситуации это очень и очень сложно, — мы сейчас тебя оденем и вместе уйдём. Хорошо?

— Нет, — отказывается наотрез. — Нельзя выходить. ОНИ там повсюду!

— Мам! Прекрати, пожалуйста! — отдираю её от себя.

— Они… Они повсюду, — повторяет снова.

— Я отведу тебя в безопасное место, ладно? Сейчас найдём твои вещи, вызовем машину и…

— Нет! Я не пойду! Они заберут меня! Они убьют!

Её колошматит так сильно, что этот невроз непроизвольно передаётся и мне.

— Тебе нужна помощь. Ты сошла с ума!

— Я не сумасшедшая! Они приходили и при… Придут опять!

— Кто придёт?

— Пришельцы!

Тяжело вздохнув, разворачиваюсь.

Слушать это нет никакого смысла. Помешательство, к сожалению, налицо.

Ищу взглядом куртку и сапоги. Поднимаю грязные вещи с пола. Отдаю ей.

— Одевайся, мы уезжаем.