И где-то там, в этом городе, Люси сидит на кровати своей дочери. И разговаривает со мной.
— Даже если ты думаешь, что я несу чушь — ничего. Это не впервой. Когда весь мир говорит тебе, что твои желания глупы, ты начинаешь верить. Думаешь, это не для тебя. Что даже если всё, чего ты ждёшь, и существует, тебе этого не достанется.
Она вздыхает. Этот звук тянется сквозь мои наушники — усталый, почти сдавшийся.
— Но что плохого в том, чтобы быть романтичной? Я могу быть сильной, независимой женщиной и при этом хотеть, чтобы кто-то держал меня за руку. Спрашивал, как прошёл день. Это нормально — хотеть страсти, внимания, заботы. Я не хочу соглашаться на меньшее. И, кажется, я наконец поняла, почему так часто сижу дома. Почему не выхожу. Я просто устала. Устала всё время пробовать. А у всех остальных это вроде бы получается само собой. Я перестаю ходить на свидания, потому что у меня ничего не выходит. И, может быть, я надеюсь, что появится другой путь. В моей жизни ничего никогда не шло по плану — и это нормально. Но отношения… я не хочу, чтобы это было очередным пунктом в списке дел. Я не хочу быть с кем-то просто потому, что «так надо». Я хочу, чтобы этот человек приносил в мою жизнь то, чего в ней пока нет. Я не хочу тратить время на то, что не похоже на мою мечту.
— Значит, ты хочешь гарантию?
— Нет, — шепчет она. — Я хочу мурашек. Хочу, чтобы меня хотели. Столько времени прошло, а я ведь… не сдалась. Просто… жду, когда это найдёт меня само.
Я сглатываю и сжимаю кружку, будто это поможет собраться.
— Может, тебе стоит вести мою передачу, — выдавливаю наконец с комом в горле.
Люси смеётся — ярко, искренне. Мне хочется выдернуть наушники и наполнить студию её смехом.
— Может, и правда, — говорит она.
Я не хочу с ней прощаться. Хочу удержать это чувство ещё хоть на чуть-чуть. Но она зевает — едва слышно. Я бросаю взгляд на часы. Удивляюсь, сколько уже времени прошло. Я не включаю ни одной песни за час. Даже рекламы не поставил.
— Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь, Люси. Правда.
— Да… — вздыхает она. Где-то там сминаются одеяла, и я представляю, как она улыбается. — Я тоже надеюсь.
«Струны сердца»
Люси Стоун: «Ты опять включил рекламу?»
Эйден Валентайн: «Ага. Последний блок на сегодня. Спасибо, что осталась в эфире».
Люси Стоун: «Да не за что. Надеюсь, ничего слишком позорного не сказала».
Эйден Валентайн: «Не думаю».
[Пауза].
Люси Стоун: «Ну ладно. Пожалуй, мне пора».
Эйден Валентайн: «Да, конечно. Понимаю».
Люси Стоун: «Спокойной ночи, Эйден Валентайн».
[Гудки].
Эйден Валентайн: «Спокойной ночи, Люси».
Глава 4
Люси
— Долго ты ещё этим будешь заниматься? — спрашиваю осторожно, подпирая щёку рукой.
Майя ставит на стол полупустую коробку Хрустящих тостов с корицей и продолжает строить крепость из злаков, отгораживаясь от меня. Через «стену» виден лишь верх её небрежного пучка — одна кудряшка торчит, словно рог единорога.
— Сколько потребуется, — заявляет она. Поверх коробки с хлопьями башня угрожающе шатается, но тонкая рука тянется к салфетнице — и всё снова уравновешивается. Я хмурюсь. Даже не знала, что у нас столько злаков.
— И зачем тебе каждое утро строить этот злаковый форт?
— Потому что ты ещё не сказала ничего про ситуацию с радио, — выглядывает через ряды мюслей бледно-зелёный глаз. — А это пугает.
— То есть теперь это называется «ситуация с радио»?
Майя молча кивает.
С той самой недели после позднего звонка на «Струны сердца» во мне лишь пустота.
Я уложила её в постель, заплакала на кухне над наполовину опустевшей бутылкой совиньон-блана, вытерла рот и поставила бутылку рядом с банкой томатного соуса.
Я не злюсь. Просто… смущена. Унижена. Разбита. Разве я не заслужила право поговорить об этом с самой собой? Почему весь этот город знает, какая я жалкая?
Я не знаю, кто хуже: я, которая не решается объяснить или Майя, которая так хочет понять.
— Сколько бы я ни тянула, — говорю я тихо, — тебя это может не напугать, но меня — да.
Я беру горсть хлопьев. Телефон оживает вторым входящим звонком от неизвестного номера — я сразу сбрасываю.
— Майя, я должна извиниться.
Пауза. Через ряд злаков снова слышится её голос, лёгкий:
— Что?
— Я не подумала, что ты можешь переживать из-за всего этого, — запихиваю хлопья в рот, потягиваюсь, смахивая крошки. — Если бы я знала… мы бы поговорили. Правда.
Коробка с Хрустящими тостами с корицей скользит вниз со стола.
— Я думала, ты не захочешь говорить о свиданиях, — голос дрожит, но звучит всё равно спокойно.
Я нахмурилась:
— Почему ты так решила?
— Потому что в прошлый раз, когда я спросила, соберёшься ли куда-то ходить, ты сказала: «Не хочу об этом говорить». — У неё грустная улыбка. — Я подумала: если ты уже общаешься с Эйденом Валентайном… может, всё же поговоришь. Он же эксперт. Плюс женщины на ресепшене в школе постоянно обсуждают его сексуальный голос.
Внезапно мне смешно и грустно одновременно. Я беру новую порцию хлопьев и проглатываю.
— Он помог. Что-то вроде очищения. Казалось, облака внутри разошлись на миг.
Она смотрит на меня с тихой надеждой:
— И тебе стало легче?
Я пожимаю плечами: хорошо не стало, но стало… чуть понятнее.
— Поговорить с чужим человеком в эфире и выплеснуть всё, что накопилось… странно. Но мне, видимо, нужно было это сделать. Иногда я так глубоко вживаюсь в роли мамы, подруги, сотрудницы… что забываю о себе. Что болит внутри. Я не хочу, чтобы кто-то волновался.
Я продолжаю есть хлопья, глядя в окно, где город погружается в раннее утро.
— Уже через день-другой всё может вернуться на круги своя. Но если ты захочешь что-то обсудить… не обязательно звонить на радио. Просто скажи, ладно?
Майя кивает. Рисует пальцем восьмёрку на столе.
— Я просто не хочу, чтобы ты была одна, мам.
Я тянусь сквозь стол, сжимаю её ладонь. Точно так же держала тогда, когда ей было три, а мне двадцать один — и я ничего не знала о том, как быть матерью.
— Как я могу быть одна, если у меня есть ты? — говорю, слегка дрожа от эмоций. — И папа. И все в мастерской. И Пэтти напротив — с тайным вином, которое на самом деле знают все. Мы не одни, милая.
Она крепко сжимает мою руку обратно, словно говоря: «понимаю».
— Быть среди людей не значит не чувствовать одиночество.
Я открываю рот, думаю: «что ответить?» Задумываюсь и говорю:
— Ты опять смотришь с Матео повторы Опры5?
Майя хмыкает:
— Нет.
— А когда ты стала такой умной?
— Это было в 2022 году, — говорит она с выражением, словно диктор в документалке, — и девочка открыла для себя интернет.
Я закатываю глаза:
— Мудрая ты, — шучу и встаю. — А теперь марш: собирай обувь, твой папа скоро за тобой придёт.
Майя уносится с носками и лаймово-зелёной ручкой, я возвращаюсь на кухню. Хочу доесть хлопья из коробки и одновременно погрузиться в мысли. Быть среди людей — не значит не чувствовать пустоту внутри. Даже когда вокруг масса любви.
Но после эфира… мне стало ясно. Иллюзий больше нет.
Я снова беру телефон. Второй сброшенный звонок от неизвестного абонента. Усмехаюсь и отодвигаю коробку.
— Вторник — школьная газета после уроков? — спрашиваю и сажусь дальше. Хлопья сами падают в рот.
Она кивает:
— Папа сейчас работает над очередным арт-объектом, так что за мной заедет Матео. Мы собираемся по магазинам. Мне пора начинать работать над косплеем Индианы Джонса.
