Усни со мной (СИ) - Элис Алина

— Две тысячи сто пятьдесят восемь, — его низкий голос отдаёт у меня в груди вибрацией.

Я не сразу понимаю, о чём он говорит. Видимо, это видно по моему лицу, потому что он поясняет:

— Восемьдесят три на двадцать шесть будет две тысячи сто пятьдесят восемь.

Воланд не смотрит на меня, рука по-прежнему на столе.

— Это хорошо, — тихо выдохнув, я прикасаюсь к его запястью, сразу попав на пульс.

Тяжёлая мужская рука вздрагивает, когда наши руки входят в контакт. Я прижимаю вену пальцами сильнее.

Его кожа неожиданно гладкая, тёплая. Кажется, что под моими пальцами, под плотной кожей, концентрированный, жидкий металл. Пульс бьётся сильно, неровно. Чуть учащён — как у человека, который не знает отдыха уже много недель. Я оцениваю глубину, ритм. Неожиданно пульс становится всё чаще, жёсткие сухожилия под моими пальцами каменеют.

Люди по-разному реагируют на прикосновения. Кто-то с удовольствием и открыто, кто-то сначала зажат, но постепенно расслабляется. С такой реакцией, как сейчас, я не сталкивалась никогда.

Я поднимаю взгляд выше, по напряжённым мышцам руки, плеча. На шее вздувается вена. Желваки на челюсти ходят так сильно, что как будто вот-вот прорвут кожу. Не понимаю, что происходит. Отчего такая реакция? Мужчина резко переводит глаза на меня. Зрачки расширены, глаза стали почти чёрными. Я вижу, что на лбу у него выступают капельки пота. Вдруг понимаю, что вижу в его глазах — страдание. Боль. Он терпит, и каждая секунда даётся этой машине для убийств с огромным трудом. Внутри неожиданно разливается сочувствие. Кем бы ни был этот сильный мужчина, с такими демонами внутри ему живётся нелегко.

Мне нужны три точки на каждом запястье, на обеих руках. Но уже ясно, что это просто невозможно: нельзя лечить через боль. Плавно отнимаю руки. И считываю в его глазах неприкрытое облегчение.

— Мне хватит информации для начала, — бормочу осипшим голосом.

Но на самом деле — не представляю, что с этим всем делать.

Глава 5

Ева

Меня захватывает его загадка. Непонятно, оттого ли, что делать больше нечего, или из профессионального интереса, но всё утро я выписываю факты в досье, объединяю с информацией из папки Юрия.

Этот человек действительно не спит восемь месяцев — и я не знаю, почему он ещё жив. Сорок минут сна за ночь больше полугода убили бы кого угодно. Из них глубокого сна — ноль.

У него уже давно должен быть тремор конечностей, обмороки, спутанное сознание. Какая же в нём сила, если он до сих на ногах и в здравом уме! Природа действительно постаралась. Вспоминаю прикосновение к его руке, рваный пульс, и где-то между рёбер начинает свербить. Я отгоняю странное волнение и углубляюсь материалы из папки.

Все цифры говорят об одном: сна нет, здоровье медленно ухудшается. Чётких причин в заключениях специалистов нет. Список лекарств и методик, которые он пробовал, растягивается на двенадцать страниц мелким шрифтом. Всё безрезультатно.

Не будь ситуация такой безумной, я бы даже гордилась тем, что они обратились ко мне после всех этих научно-исследовательских институтов, включая заграничные. Но смогу ли я помочь — это большой вопрос. И второй, который волнует меня ещё больше — смогу ли я отсюда выйти?

Момент с прикосновениями цепляет меня сильнее остального. Всегда ли у него была эта особенность, или появилась, когда пропал сон? Вопросов больше, чем ответов.

Собственных знаний мало, мне нужны источники информации. Я снова беру трубку телефона.

— Информация для Юрия. Мне нужен ноутбук с доступом к интернету и принтер, — диктую женскому голосу на том конце провода. — Как можно быстрее.

— Принято, — бесстрастно отвечает она.

Кладу трубку, но вдруг слышу короткий, отрывистый писк. В недоумении подношу трубку к уху снова. Знакомый голос оповещает:

— Соединяем. Ждите.

Я слушаю длинные гудки, пытаясь сообразить, что происходит.

— Алло! — мамин голос такой родной, что у меня на глазах вдруг выступают слёзы. — Ева?

— Да, мам.

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не расплакаться. Её голос — как тоннель во внешний, нормальный мир. Где можно беззаботно ходить по улицам и наслаждаться солнцем. Где бандитов показывают только в сериалах по телевизору.

— У тебя всё хорошо? Я звонила вчера, а ты не брала.

Глотаю всхлип. Широко улыбаюсь, так, что от усилия даже болят щёки — зато голос будет звучать более радостно.

— Я улетела в отпуск, у меня не будет связи.

— В отпуск! А куда? Ну наконец-то отдохнёшь, дочка.

— В... Таиланд, — говорю я первое, что приходит в голову. — У тебя всё хорошо? — я тороплюсь, боюсь проколоться на лжи. Или расплакаться при ней.

— У меня всё очень хорошо, вот была у нотариуса на той неделе, буду оформлять то ли субсидии, то ли льготы — не разобралась ещё.

Чувство вины колет занозой — маме тяжело ходить самой, не говоря уже об общественном транспорте. Я должна была ей помочь.

— Мам, а как же ты добиралась?

— Ой, у меня новый соцработник, такая хорошая девочка. Она организовала такси, от фонда. Ты приедешь в конце месяца?

Мне нестерпимо хочется оказаться там, в родном доме, прямо сейчас. Вдохнуть свободный воздух, увидеть солнце не через окно клетки. Обнять маму. Я заканчиваю разговор — глаза уже горят от подступивших слёз.

— Постараюсь. Ладно, мам, мне пора — не теряй меня, я буду иногда сама звонить.

— Целую, Евочка. Присылай фотографии.

Я кладу трубку.

Меня разрывает. Радость от того, что я услышала маму. Горечь от моего положения — пленницы, узницы, не имеющей права даже на то, чтобы знать, когда я отсюда выйду, и выйду ли вообще.

Слёзы текут по щекам. Я не пытаюсь их остановить — знаю, что после слёз всегда легче. Они как будто растворяют тугой узел внутри, облегчают тяжесть в лёгких. Так и происходит — дышать становится легче.

Я уже полностью успокаиваюсь, когда раздаётся стук в дверь. Незнакомый паренёк передаёт мне ноутбук, потом втаскивает коробку с принтером. Настраивает и молча удаляется. Я не пытаюсь разговаривать с ним — помню о правилах.

Но включив ноутбук, не могу избежать соблазна — может, я смогу попросить о помощи или хотя бы понять, где я?

Вбиваю в адресную строку гугл-карты, но страница заблокирована. Локация не определяется. Система позволяет мне пользоваться только поисковиком и справочными сайтами. Шансов связаться с внешним миром — никаких.

Это ожидаемо, но разочарование всё равно собирается комком в горле.

Я замечаю необычную иконку и нажимаю. Интересно. Судя по цифрам, это информация из трекера сна Воланда — я видела чёрный браслет у него на запястье. Узнаю данные, которые уже видела в распечатках. Цифры доступны за последние два месяца: сердцебиение, фазы сна по минутам, незнакомые мне аббревиатуры. Нужно разбираться. Данные в реальном времени — приложение синхронизировано с его трекером.

Я возвращаюсь к браузеру — нужно продвигаться с его загадкой. Быстро нахожу то, что искала: то, что крутилось в голове, но не получалось сформулировать. И сразу чувствую, что попала в точку.

Гаптофобия — боязнь прикосновений.

Энциклопедия сухим языком сообщает, что «...гаптофобия является гипертрофированным стремлением человека защищать своё личное пространство, нежеланием прикасаться и общаться с другими людьми, особенно незнакомыми. Относится к числу наиболее редко встречающихся видов фобий».

Может начаться из-за стресса, но бывает и врождённая. Есть много разных степеней, от слабой до сильной, когда любые прикосновения невозможны.

Я щурюсь, глядя на кусочек солнца, видимый из окна. Луч попадает прямо мне на руку, и я закрываю глаза, чтобы прочувствовать короткое тепло — ещё немного и солнце скроется за тучей.

Задумываюсь. Непонятно, как так жить — в таком урезанном мире, без тактильных ощущений. Без теплоты объятий, без случайных касаний, от которых по коже бегут мурашки. Без возможности прижаться лбом к родному плечу, сжать чью-то ладонь, утонуть в ком-то целиком. Как живёт человек, для которого всё это — страдание, опасность, угроза?