Как я перепутала номера (СИ) - "Tommy Glub"

Я тихо хмыкаю. Виски в моем бокале снова почти закончился, и я делаю еще глоток.

Они не осуждают меня за глупость и слепоту. Не флиртуют открыто и навязчиво, не пытаются воспользоваться моей уязвимостью. Просто слушают с искренним вниманием и задают вопросы — правильные вопросы, которые заставляют меня говорить, выплескивать наружу все, что накопилось.

— Почему ты так долго терпела все его опоздания? — спрашивает Кирилл, склонив голову набок с неподдельным любопытством.

И я вдруг начинаю рассказывать — сбивчиво, путано, не выбирая выражений. Про его взгляд, от которого у меня всегда замирало сердце. Про то тепло, которое разливалось внутри каждый раз, когда он называл меня «малыш». Про все красные флаги, которые я упорно игнорировала, потому что хотела верить в сказку. А они кивают, не перебивая, не комментируя, просто впитывают каждое мое слово, и в какой-то момент я с удивлением осознаю, что это настоящий катарсис.

Мне становится легче дышать.

Комната вокруг кажется теплее, чем была полчаса назад, или это виски так меняет восприятие. Мои ноги расслаблены, все тело медленно тонет в мягких объятиях кожаного дивана. Слезы давно высохли на щеках, и тушь наверняка все еще размазана до подбородка страшными черными разводами, но мне уже совершенно на это наплевать. Эти двое оказываются совсем не теми монстрами или небожителями, какими казались мне все эти годы. Не надменные принцы на недосягаемых пьедесталах, не снобы, смотрящие на остальных свысока. Просто нормальные люди. Даже интересные, если быть честной. И они смотрят на меня не как на папину избалованную принцессу с золотой ложкой во рту, а как на живого человека с трещинами и изъянами, который прямо сейчас переживает одну из худших ночей в своей жизни.

— Вы знаете, — говорю я. Мой голос звучит мягче и расслабленнее от алкоголя, с придыханием, которого раньше не было, — вы оказывается совсем не такие уж плохие. А я-то всегда думала, что вы... ну, вы сами понимаете. Высокомерные снобы, или что-то в этом духе. Недоступные, холодные.

Кирилл смеется — тихо, негромко. Артем позволяет себе легкую усмешку, которая на секунду делает его лицо почти человечным. И именно в этот момент он поднимается из своего кресла — медленно, с той грацией, которая свойственна крупным хищникам, уверенным в своей силе. Пересекает пространство между нами несколькими неторопливыми шагами и опускается на диван с другой стороны от меня.

И вот я оказываюсь между ними — Кирилл слева от меня, его тепло ощущается даже через слой одежды, Артем справа, так близко, что я чувствую древесный аромат его одеколона. Его колено случайно, или не случайно, касается моего, разряд электричества пробегает по коже, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Артем поворачивает мое лицо к себе — его пальцы ложатся на мой подбородок нежно, но одновременно твердо, не допуская возражений. Его лицо оказывается совсем близко, так близко, что я вижу крошечные золотистые искры в глубине темных глаз, вижу каждую ресницу, чувствую его теплое дыхание на своих губах.

— Не такой уж плохой, значит? — шепчет он, и его губы находятся так близко от моих, что почти касаются при каждом слове. — А что если я скажу тебе, что могу сделать так, чтобы ты полностью забыла его за одну эту ночь? Что если я покажу тебе, как должен вести себя настоящий мужчина рядом с такой женщиной, как ты?

Эта провокация бьет точно в цель, попадает в самое уязвимое место. Его глаза — темные, бездонные, пронизывающие насквозь — удерживают мой взгляд, не давая отвести глаза. Сердце колотится в груди так громко и часто. Разумная часть меня кричит, что я должна оттолкнуть его, сказать твердое «нет», встать и уйти, пока не поздно. Но вместо этого я чувствую, как теряю контроль над ситуацией, как качусь под откос. Тепло внизу живота разгорается жарким пламенем, виски в венах шепчет коварное «почему бы и нет, ты свободна, ты никому ничего не должна», а его близость притягивает меня как мощный магнит, сопротивляться которому бессмысленно. Боль от предательства Кости отступает куда-то на задний план, вытесняется этим новым чувством — смесью желания, жажды мести и настоящего любопытства.

Я наклоняюсь ближе к нему, сокращая последние сантиметры расстояния между нами, мои губы приоткрываются сами собой, и я слышу собственный шепот, который срывается с них:

— Покажи.

6

Я наклоняюсь первой.

Не потому, что во мне вдруг просыпается какая-то невиданная смелость. Просто его губы уже слишком близко. Дыхание Артема обжигает мне кожу, а внутри — уже не та тупая, ноющая боль, а совсем другое. Голод. Жгучий, злой, почти болезненный. Он ловит мой взгляд в последнее мгновение — за долю секунды до того, как я закрываю глаза, — и улыбается. Коротко. Хищно. Так, будто уже выиграл.

А потом целует.

Медленно.

Сначала только легкое, почти невесомое касание — губы едва касаются губ, как будто пробуют, можно ли. Но я не выдерживаю этой тонкой, дразнящей нежности. Открываю рот — и он мгновенно принимает приглашение. Врывается языком, глубоко, жадно, словно хочет попробовать меня всю: горьковатый привкус виски, соль моих высохших слез, остатки сладкой помады, которую я так старательно наносила сегодня вечером… для другого.

Его пальцы ложатся мне на затылок, впиваются в волосы — не больно, но очень властно. Держит крепко, не дает даже сформировать мысль о том, чтобы отстраниться. Я стону ему прямо в рот — тихо, почти против воли, — и этот звук словно переключает что-то внутри него. Артем рычит в ответ, низко, по-звериному, прикусывает мою нижнюю губу, тянет ее, отпускает. И я чувствую, как между ног становится горячо и влажно, как пульс бьется там так сильно, что кажется — сейчас разорвет меня всю.

Он отстраняется первым.

Дышит тяжело, неровно. Зрачки огромные, черные, почти без ободка радужки. Смотрит на меня так, будто я — самое вкусное, самое запретное, что он пробовал за всю свою жизнь.

— Теперь ты, — хрипло выдыхает он, мягко, но настойчиво поворачивая мое лицо к Кириллу.

Я даже не успеваю испугаться.

Кирилл уже рядом. Его большая, теплая ладонь ложится мне на щеку. Он не торопится. Смотрит долго, несколько долгих секунд — дает мне последнюю возможность отступить. Но я не хочу отступать. Я сама тянусь к нему, и он встречает меня на полпути.

Поцелуй Кирилла совсем другой.

Если Артем — это пожар и стальная хватка, то Кирилл — глубокая, теплая волна, которая накатывает медленно и неотвратимо. Он целует так, будто у нас впереди целая вечность. Язык скользит по моему мягко, но уверенно — исследует, пробует, запоминает каждый мой вздох. Его вторая рука ложится мне на талию, притягивает ближе, и я всем телом ощущаю, насколько он напряжен, насколько тверд, насколько сильно хочет. Я прижимаюсь к нему грудью — и он тихо, почти мучительно выдыхает мне в губы.

Артем не остается в стороне.

Он наклоняется сзади. Горячее дыхание касается шеи, потом легкий поцелуй, потом зубы — осторожно, но ощутимо прикусывает кожу под ухом. Я выгибаюсь, как кошка, всем телом подаюсь назад, в его руки. Его ладони скользят по моим плечам, вниз по рукам, потом снова вверх — уже под платье, по ребрам, останавливаются как раз под грудью. Дразнит. Не касается сразу. Заставляет меня задыхаться от этого двойного, невыносимо прекрасного внимания.

Кирилл целует меня глубоко, жадно, а Артем тем временем проводит языком по шее, оставляя влажный, горячий след, и шепчет прямо в ухо хриплым, темным голосом:

— Какая ты сладкая… особенно когда злишься. Хочешь?

Я киваю. Быстро. Отчаянно.

Слова уже не нужны. Все мое тело кричит «да».

Кирилл отрывается от моих губ, спускается ниже — целует подбородок, линию ключицы, а Артем в это время находит молнию на спине моего платья и тянет ее вниз — медленно, мучительно медленно. Ткань расходится. Холодный воздух касается разгоряченной кожи. Я вздрагиваю — не от холода, а от дикого, почти пугающего предвкушения.