Соль и вино - Дио Альда

Я аккуратно забрала гребень и отложила на шелковые простыни.

– Дальше я сама. Спасибо, Контессина.

– Да за что ж, милая? Контессина лишь делает что надобно. В этом городе должен быть хоть один человек, который знает, что за грозным ликом мадонны Висконти скрывается ранимое сердце. Доброй ночи, Клариче.

Погасив свечи, она покинула мои покои, а я провалилась в беспокойный, отрывистый сон.

– Ах! – Невольный крик вырвался из легких.

Я пробудилась так резко, словно на голову бочку ледяной воды перевернули. Сердце торопливо забилось под двумя когтистыми лапками, а перед лицом в бесстыдной, непозволительной близости сияли два разноцветных глаза. Так близко, что ничего, кроме них, я и не видела.

Signore, abbi pietà [4], зачем же так пугать?

Наглое животное стояло у меня на груди. Длинные усы поблескивали в первых солнечных лучах, розовый носик подрагивал, принюхиваясь, глаза зловеще округлились.

Надо же, совсем беззвучно забралась! Я запрещаю прыгать в постель! Что тебе нужно?

Она едва приоткрыла пасть, чтобы мяукнуть, и два крошечных клыка устрашающе обнажились.

Ах, ты, должно быть, голодна. Я тоже. Что ж, тогда пора нам начинать этот день. Поговорить с мессиром Альтьери, прийти к соглашению и вернуть все на круги своя. Но для начала слезь! А ну, живо! Брысь!

На этот раз комочек исполнил приказ, и мы начали приготовления к завтраку и долгожданной встрече с дядей.

Которой, впрочем, не случилось.

– Мессир Альтьери все еще отдыхает, мадонна, – невозмутимо отвечал Луиджи. – Извольте дождаться обеда, я приглашу вас.

Его умиротворенное спокойствие гневило даже больше сказанных слов.

Неслыханная наглость! Это какая-то интрига, чтобы набить цену, – заставить принцессу Тосканы ждать, чтобы была сговорчивее?

Разумеется, вслух я ничего не сказала. Проглотив досаду, проглотила и завтрак, проследила, чтобы кошке досталось молока, и вернулась в покои. Там помолилась, написала Паоло, почитала, прослушала сетования Контессины на тему беспечности новоявленного дяди и в тысячный раз повторила свои условия.

Жених. Он спросит, какой мне надобен жених. И тогда я отвечу, что…

Что мне требуется мужчина крепкого здоровья, чтобы никакой из недугов не испортил наследную кровь. Возрастом почтенным, таким, чтобы оставил меня вдовой достаточно скоро, но не настолько, чтобы вновь взволновать синьоров Тосканы. Чтобы был вхож в синьорию и непременно имел намерение проживать во Флоренции, а винодельней вовсе не интересовался. Титулован и из именитой семьи, с безупречной репутацией, это само собой разумеется…

Оплата. Дядя, конечно, захочет золота и если глуп, то запросит процент от приданого. А если умен, может и на долю винодельни покуситься, чему, разумеется, не бывать. Торговаться будем золотом. Что еще?..

Я задумалась, замерев напротив арочного окна, из которого лилось солнце.

Что бы посоветовал дедушка? Что бы сделал Антонио?

Громкий стук в дверь прервал размышления, заставив обернуться.

– Мессир изволил проснуться, мадонна, – раздался приглушенный голос Луиджи.

«Вот уж действительно, изволил», – мысленно фыркнула я. Приблизившись к небольшому зеркалу, пригладила складки платья, убрала за уши выбившиеся локоны. Расценив свой лик как достаточно решительный и грозный, я поцеловала братский крест и отправилась в обеденную залу.

Томленый ягненок в гранатовом соусе, печеный картофель с розмарином и маслом, фрукты и вино – столько ароматов напитывали воздух просторного зала, что я с упоением отдавалась каждому из них. Особенный интерес в моих глазах представлял кувшин, наполненный рубиновым напитком, а потому я поспешила оставить шеренгу ожидающих мессира и подхватила его со стола.

Многое о человеке может сказать вино, которое он предпочитает. Каждый сорт обладает собственным характером и свойством, а потому не с каждым человеком сойдется. Прикрыв глаза, я принюхалась.

«Сассикайя», каберне. Тоскана, но винодельня не наша. Дубовые бочки, года два выдержки. Привкус будет деревянный, кедровый, тяжелый. Крепкое какое… И дорогое. Хм… Стало быть, и хозяин его тяжел и терпок. А еще богат и крепок здоровьем, раз подает подобное вино к обеду, который ему приходится завтраком.

– Клариче! – шикнула Контессина, подоспевшая в залу. – Кончай свои хитрости, идем сюда.

Кувшин опустился, оставляя воспоминания о винном аромате щекотать нос.

Я заняла место подле Контессины и принялась смиренно ожидать синьора Альтьери. Принцесса Тосканы. Принялась. Ожидать. Как какая-то простушка без роду и племени, ждала, когда же ее дядя соблаговолит снизойти до беседы. Чем больше проходило времени, тем глубже я оскорблялась и тем громче сердце выстукивало угрожающий марш.

Наконец к нему присоединились шаги.

Тяжелые. Грузные шаги, раздающиеся из коридора, были гораздо медленнее моего пульса – они приближались совсем неторопливо, как на прогулке, сопровождаемые задорным свистом. Я сжала руки в кулаки, поддаваясь злости, и опустила взгляд, ругая мессира Альтьери всеми известными словами, пока подол платья не накрыла тень.

– Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus… [5] – зашептала Контессина, зачем-то выступая предо мной живым щитом.

Тогда я решилась поднять глаза. И впервые увидела дядю Алонзо.

Я обомлела. Злость, переживания о замужестве и винодельне, моя грозная броня – все осталось далеко позади, будто не существовало вовсе. В груди поселился страх.

Страх перед великаном, сплетенным из крепких мускулов, к которым льнула насквозь мокрая рубашка. Сквозь ее скользкую дымку отчетливо виднелись изгибы широкой груди, рельеф очерченного пресса, а закатанные рукава обнажали бронзовую кожу огромных рук. Столь огромных, что сомкнись они на моей шее – переломили бы ее легче соломинки.

На плечи в три меня шириной спадали мокрые волосы. Длинные и черные, с серебрящейся проседью. Крупные капли стекали с них на темную шею, задерживались меж ключиц и неслись дальше, вниз, где впитывались в распахнутую на груди рубашку. Но даже не пугающий размер мужчины стал причиной молитвы Контессины.

Подняв подбородок, я посмотрела мессиру Альтьери в лицо. И тут же сжала гранатовый крест до рези в ладони.

Глаза… Вернее, глаз. Один.

Правый глаз его был скрыт за кожаной повязкой, левый же светился лазурью. Такой яркой, такой светлой и чистой, что на контрасте со смуглой кожей и черной бородой сиял ограненным топазом.

«Не суди по наружности, но суди судом праведным», – вспомнила я слова святого отца, которые теперь казались до нелепости бессмысленными.

Как не судить? Он втрое больше меня, и у него нет глаза! Нет! Глаза!

Все, что я видела, меня пугало. Но то, что я обоняла, пугало еще больше.

Мыло. Не его запах. Смыл!

Лазурный глаз великана оценивающе, пленительно-медленно прошелся по мне сверху вниз и назад.

– У нас гости, Луиджи? – Хриплый голос прогремел на всю залу, заставив меня содрогнуться.

– Мадонна Висконти прибыла для беседы, мессир.

– Висконти? Что-то знакомое. Мы с вами, часом, в Вальданьо не встречались?

Я приоткрыла рот, будто собиралась заговорить. Но на деле стояла, обезоруженная и растерянная, лишившаяся и мыслей, и слов.

– Мессир Альтьери! – вскрикнула Контессина. – Мадонна Висконти – дочь Маддалены Висконти, вашей двоюродной сестры. Ваша племянница.

– А-а-а, Маддалена! – Лицо великана просияло, и, подойдя к столу в один размашистый шаг, он подхватил с блюда румяный персик. – Конечно, Маддалена, помню! Как у нее дела? Здорова ли?