Соль и вино - Дио Альда

Запах ладана объял меня раньше, чем нога переступила порог скромной церкви из белого камня.

– Мадонна Висконти! Здравствуй, дитя. – Пожилой священник встретил теплой улыбкой, и на душе полегчало. Поклонившись, я поцеловала его руку.

– Buongiorno [1], отец Александр. Могу я исповедаться?

– Конечно, конечно. Вот только не мало ли времени прошло с прошлого раза? Что-то случилось, Клариче? – Отец Александр знал меня еще с тех пор, когда был жив дедушка, а потому подобное обращение ничуть не смутило.

– Нет, но мне предстоит покинуть дом – не хочу ехать с тяжелым сердцем.

– Покинуть дом? Но ты никогда не покидала винодельню Висконти… – В добрых глазах появилась настороженность. – Пойдем, дитя.

Полы черной сутаны зашуршали по мрамору, и я направилась вслед за ним в исповедальню.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, – прошептал он, задернув винного цвета шторку.

– Аминь. Простите, святой отец, ибо я согрешила.

Крошечные пылинки танцевали в единственном лучике света, обогнувшем край бархатной ткани. Наблюдая за их причудливым хороводом, я начала исповедь, которую произносила здесь тысячи раз. Которую знала наизусть.

– Я стала причиной смерти моего брата Лоренцо, когда тот был еще ребенком. Я попросила его не прятаться в виноградниках, из-за чего он полез в озеро и утонул. Я стала причиной смерти моей нерожденной сестры, которую Маддалена не смогла доносить из-за постигшего ее горя. Я стала причиной ее безумия и скоропостижной кончины. – Ослепительная вспышка вины пронзила сердце, и я со всей силы надавила на грудь ладонью, заталкивая боль обратно. – Мой отец… Марко Висконти скончался двумя годами позже, не пережив разлуки с женой. Я стала причиной четырех смертей, святой отец, и молю о прощении за каждую из них.

– Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды. Твое раскаяние раз за разом продолжает окроплять эти стены, невзирая даже на то, что в глазах Господа на тебе нет вины. Дитя не желало плохого ни брату, ни родителям, а потому его деяние давно отпущено, Клариче. – Он произнес это чуть более серьезно, чем обычно. – Что еще тревожит тебя?

Я опустила руки. Опустила и взгляд на сцепленные ладони.

– Хочу просить благословения в дорогу, святой отец. Завтра я отправляюсь к своему двоюродному дяде во Флоренцию.

– У тебя есть дядя? – Тихий голос зазвучал бодрее. – Ах да, припоминаю… Припоминаю твою матушку, чей род был благословлен плодовитостью. Зачем же тебе к нему ехать?

– Чтобы обсудить вопрос замужества.

– О! Какое богоугодное дело, Клариче! Благословляю тебя, Господь да будет впереди тебя, чтобы указать верный путь и охранить от перипетий его. Господь да направит стопы твои в мире, и поддержит тебя в мире, и приведет тебя к им задуманному да уготованному тебе. Аминь.

– Аминь. Благодарю, святой отец. Во время моего отсутствия вино для причастия будет привозить Паоло – мой виноградарь, я оставлю распоряжение.

– И долго тебя не будет, дитя?

– Не знаю.

– Дядя не писал, сколько времени могут занять поиски мужа?

По правде сказать…

– Он не ответил на мое письмо. – Я сглотнула внезапно появившуюся во рту горечь. – Должно быть, занят приготовлениями к принятию гостьи.

– Отчего не хочешь дождаться ответа?

– Не могу, святой отец. Прошло больше двух недель. Мужи Тосканы настаивают на скором браке, и я боюсь, что не сумею противостоять их натиску.

– Вот как… Знаешь ли ты что-то об этом дяде? Флоренция – пристанище как для истинных братьев и сестер в вере, так и для людей, что не познали Бога или вовсе отвернулись от Него.

– Не знаю ничего, кроме адреса и имени.

– Ох, дитя… Что ж, не суди по наружности, но суди судом праведным.

– И «суди не по виду, а по справедливости». Помню, святой отец.

– Пусть слова эти служат тебе путеводной звездой, Клариче. Благословляю тебя. И буду молиться за тебя. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

– Аминь.

Прощаясь с домом, Контессина рыдала так, будто оставляет его навсегда и уезжает по меньшей мере на другой край света, а не в соседний город. Ее всхлипы затруднили прощальные напутствия виноградарю и счетоводу, благо для каждого я написала подробный список дел, которые следует выполнить во время моего отсутствия. Передала также адрес дяди и, в последний раз вдохнув запах отчего дома, села в карету.

Дорога предстояла не далее дня пути, и этот день я пожелала провести в чтении и молитве. Карета мягко раскачивалась из стороны в сторону, впуская внутрь свежий запах тосканских лугов с каждым новым оборотом колес, и я даже успела раскрыть молитвенник и выхватить несколько строк, когда Контессина зашептала с тревожным предвкушением:

– Ну! Как думаешь, каков он?

М?

Я оторвалась от книги лишь на миг, чтобы встретиться с ней взглядом.

– Алонзо Альтьери. Как думаешь, каков он?

Я пожала плечами.

– Что ж, он несносен, об этом уже сейчас судить можно! – всплеснула руками кормилица. – Так и не ответил на письмо! Уму непостижимо! Должно быть, старательно готовится к встрече, раз даже свободной минутки нет, чтобы черкнуть ответ. Сама принцесса Тосканы едет, уж должно подготовиться как следует! Но и мы славно подготовились… Сколько, говоришь, бочек вина везем?

– Четыре.

Я вернула взгляд к пожелтевшим страницам. Нет толку гадать, каким окажется дядя, – мне надобно выйти замуж за человека, которого он предложит. И больше я его не увижу, стало быть, и переживать об этом не стоит.

– Надо же… – бубнила Контессина. – Чем, интересно, он Маддалене насолил, раз та о нем отзывалась плохо? Вероятно, точно так же на письма ее не отв… – Договорить она не успела.

Карета замерла так резко, что я чуть не влетела лбом в противоположную стену, едва успев выставить руку. Сердце упало вместе со мной – упало, а затем взмыло куда-то к горлу, где затрепетало от испуга.

Signore misericordioso! [2]

– Ах! – вскрикнула Контессина. – Да что ж это!

– Простите, мадонна, простите! – зазвенел голос кучера снаружи. – Приношу тысячу извинений! Но далее нельзя ехать!

Что значит «нельзя»? Приказано ехать, значит, можно!

Отворив дверь, я немедля вышла из кареты, чтобы направить на мужчину испепеляющие лучи гневного взгляда.

Как смеешь?!

– Мадонна! – Перепуганное лицо было бледнее недоспелых ягод «треббьяно». – Там… Там… – Он схватился за поводья и принялся теребить их в руках. – Там кошка!

– Что за вздор? В своем ли ты уме? Забыл, кого везешь?

– Не забыл, не забыл, мадонна! Но кошка проклята – пойдите да поглядите! Не бейте и не гневайтесь, молю, сами взгляните! Ежели такая под колеса бросилась, точно ехать нельзя! Дурной знак, мадонна, очень дурно-о-ой!

Его завывания лились в спину, когда я, подняв тяжелые складки платья, приблизилась к крохотному существу посреди дороги. Чернее летней ночи, но припудренное пылью, злополучное создание неподвижно припадало к земле, будто напрашиваясь на быструю кончину под тяжестью колес.

А ну, прочь с дороги!

Ей хватило дерзости не повиноваться мысленному приказу. Вместо этого кошка подняла мордочку, и я приросла к месту, вмиг поняв, чего испугался кучер. С одного пушистого тельца на меня глядели два совершенно разных глаза. Один – зеленый, как кислые яблоки, второй – коричневый, как жареные каштаны.

Разноглазая… Про́клятая! У таких зверей по две души, сам дьявол наказал!

Встрепенувшись, животное вдруг начало наступать меня, и я отшатнулась, крестясь.

– Прочь! Уходи!

Но даже угроза властного тона была бессильна – про́клятый комочек продолжал приближаться, пока не добрался до самых складок черного платья. Кошка вмиг слилась с ними и, обратив на меня взгляд разноцветных глаз, издала звук.