Незаконченная жизнь. Сокол (СИ) - Костадинова Весела

— Нет, — ответила Алия, — я на самом деле не планировала говорить ему — да…. — она встала и подошла к окну, глядя на мокрый, холодный серый сад. — Им всем, Всеволод, на самом деле только моя сила и нужна… Воронову…. Свену…. Громову…. Только Андрей знал и мою слабость. И… — она запнулась, — немного Ахмат…

— Вот, что тебя гложет…. — старик покачал головой. — Ох, Лия, на опасную дорожку ты встала…. Тебе семья нужна, дети….

— А вы сами так бы смогли? — она резко повернулась к нему. — Сами ради детей остались бы с…. Женщиной? Да, не плохой, да, подходящей…. Согласились бы на…. Такое соседство? Андрей этого не сделал! Вы сами мне говорили, что ради вашей Маргариты землю срыли. Так почему сейчас от меня хотите, чтобы я согласилась на компромисс? Который мне, — пробурчала она, — к слову, еще никто и не предлагал.

— Не ври себе и мне. Ты отлично знаешь, что когда Вадим вернется, он не откажется от тебя!

— И удобно будет всем. У девочек будет мама, у Громова — женщина, которую не стыдно людям показать, у вас — внучки, у мамы — спокойствие, что я больше не в горячих точках. А у меня — мужик, который боготворил первую жену, видит во мне лишь ее замену, да и я к нему не много чувств питаю. Я люблю этих девочек, Всеволод, — глаза были сухими, а вот слова рвались наружу. — Люблю их! Но как жить, ничего не чувствуя к партнеру? Как строить семья на компромиссе?

— Лия… Громов не замену ищет….

— А что? Это не любовь, Всеволод! Мы с ним оказались в сложной и стрессовой ситуации — она всегда сближает людей. Я видела это сама не один и не два раза. Ему нужна моя сила, мои мозги и знания. Мои умения понимать его детей. А сама я?

Старик зло прищурился, но ничего не сказал, только губы плотно сжал. Видел, что все слова сейчас бесполезны, а сердце ныло. Ныло от понимания того, что потеряв сына, он теряет и дочь. Медленно, но верно она идет по самой опасной из возможных троп, приближая себя к беспросветной тьме. И впервые старик чувствовал, что ничего не может изменить, что не может схватить ее за руку, остановить, заставить увидеть то, что видит он. Умная и сильная, она сама загнала себя в ловушку, в которой бьется раненым соколом, все больше и больше нанося себе ран, каждая из которых могла стать фатальной.

— Через десять дней, — он заставил себя говорить, — отчет Романа о работе компании.

— Я буду, — кивнула Лия, немного успокаиваясь и наливая себе чая.

— Я тоже, — согласился Резник. — Лия… я говорил с юристами…

— М? — она подняла голову.

— На совещании я сообщу Роману и Есении о том, что подаю в суд. На оспаривание отцовства Андрея.

Лия едва не подавилась чаем.

— Что?

— Хватит жить во лжи, — старик сжал губы. — Я достаточно насмотрелся на извивание червей эти дни. Шилов — не тот человек, которого я бы хотел видеть во главе компании. Ты тоже не доросла, — поднял он руку, — но в компании достаточно и младших партнеров, кто сможет продолжить дело моего сына. Это первая причина. Вторая — я хочу, чтобы мое наследие и наследие Андрея было в руках моей дочери и его жены, а не нагулянного на стороне щенка. Чтоб мои внучки… унаследовали все мое. И вчера я изменил завещание в полном объеме — ты моя единственная наследница. У Есении и Федора останется только то, что отдала им Марго — это я оспаривать не стану.

Лия не могла поверить, не могла переварить информацию.

— Шилов… так просто не отступит…

— И что он сделает? Поменяет ДНК племянника, Лия? У меня не будет внуков по крови, но у меня есть ты — дочь во всем. И внучки! — он с нежностью посмотрел на девочек. — Как бы там ни было с Вадимом, их ты уже не отдашь и не бросишь. Вы — моя семья, а не Еська и не ее сын. Если примете старика, конечно….

Лия обняла Всеволода.

— Не надо…. Я и так люблю вас….

— Знаю, — он прижал ее голову к груди, — знаю. И решение принял, дочка. Так что готовься к большому взрыву. Он последует очень скоро.

53

Ночью Лия уснула тревожным, неспокойным сном, уложив девочек. Все время в голове крутились слова Всеволода, попавшие в самую суть. Вечером, после ужина, когда старик разыгрался с Адрианой, которая прекрасно запомнила его, к Лие, читающей книгу на диване подсела Маргарита.

— Лия, это твой… папа? — тихо спросила она. Девочка гораздо более настороженно относилась к незнакомцам, однако Лия видела, что Всеволод ей нравился.

— Да, — кивнула она, — почти. Не всегда, Маргаритка, люди бывают родными по крови. Но когда они любят друг друга, это перестает иметь значение.

— Ади зовет его дедушкой….

— Ты можешь звать, как хочешь сама, — мягко ответила Лия, приподнимая руку, приглашая ближе.

Марго не заставила просить дважды — сразу нырнула к ней под бок, прижалась плечом к плечу, обняла за талию. Немногословная и закрытая, она тем не менее искала тепла и ласки — не просила словами, но принимала с радостью, когда давали. Вот и сейчас, стоило Лие только обнять её, перебирая пальцами волосы на голове — мягкие, шелковистые, — Марго даже прикрыла глаза, как кошка, мурчащая от удовольствия. Лия расчесала ей пряди пальцами — медленно, осторожно, — и девочка расслабилась полностью, уткнувшись носом в её плечо.

— А твоя мама? — тихо спросила она. — Когда она к нам приедет?

Лия замялась. За простым вопросом Маргариты явственно ощущалось обязательство. Конечно Надежда знала о девочках, конечно, спрашивала о них каждый раз, когда говорила с дочерью, да и сама она на рассказы не скупилась. Но обе женщины старательно избегали одной темы — а что дальше? И Лия понимала — мама злится, сильно злиться на нее. И имеет на это полное право.

Тогда, семь лет назад, она выгорела настолько, настолько закрылась от жизни, что вычеркнула из нее даже мать. Не могла, не хотела слышать и видеть боль в глазах Надежды — ту, что отражала её собственную. Не могла вытерпеть жалости и понимания — потому что жалость жгла, а понимание заставляло чувствовать себя слабой. Она вычеркнула мать из жизни — тихо, без скандалов: редкие звонки, короткие ответы, разговоры ни о чем. Надежда не давила — никогда не давила, — но Лия чувствовала эту боль через тысячи километров: в паузах, в невысказанных вопросах, в голосе, который старался быть бодрым. Мать жила своей жизнью, но всегда ждала только одного — ее возвращения. А она не могла вернуться. Той Лии, которая умела смеяться, любить, доверять, делиться — ее больше не было. Сначала ее старательно ломали, а после, когда казалось, что она возвращается, что снова имеет шанс на жизнь — убили окончательно.

А Надежда ждала. И каждый ее звонок за последние месяцы кричал об одном: пусти, пусти меня обратно в твою жизнь.

— Я не знаю, котенок, — тихо ответила Маргарите, машинально коснувшись губами волос.

— Она… — девочка вдруг вздохнула, — она не хочет познакомиться с нами?

Слова вскрыли сердце. Маргаритка заглянула в лицо Лие, одним своим вопросом выбивая почву под ногами.

— Почему? С чего ты так решила? — вздохнула Лия.

— Ну… — Марго покраснела, опустила глаза, ковыряя пальцем край пледа. — Ты… ведь с нами… и твой папа тоже… а мама… может, она не хочет… нас? Потому что мы… не её?

Вот и захлопнулась ловушка, думать о которой Лие не хотелось совсем.

— Ты ошибаешься, Марго, — она заставила себя говорить ровно. — Моя мама с радостью познакомиться вами, как только твой папа разберется со всеми проблемами…. Она будет рада знакомству, она уже знает вас обеих, и ждет, когда будет можно вас увидеть.

— Завтра? — подняла глаза девочка. — Она может приехать к нам завтра. Она же твоя мама, а ты…. — она вдруг осеклась и побледнела. — Лия, а ты?

Губы женщины пересохли от взгляда этих тёмных, умных глаз, в которых разгоралось понимание — быстрое, болезненное, как у взрослого: что Лия в этом доме тоже не навсегда, что она пришла помочь, а не остаться, что однажды может уйти, как уходят все, кто появляется в их жизни. Маргарита тяжело задышала — коротко, прерывисто, засопела носом, пытаясь сдержать слёзы, которые уже блестели на ресницах.