А потом в жизни мальчишки и этого взрослого здорового мужика прилично за сорок происходит глобальный «бах». Прям настолько, что сначала вроде бы кажется, что всё будет как раньше.
Мужчина-праздник возле одной разведёнки.
Хороша собой, на язык остра, смешна и весела. Да только что-то неправильное в голове рождалось. Такое, что вроде бы и отпустить надо, забыть, но в душе сидит шипом розы и бередит всё вокруг так, что без повода и просто так отправляются цветы. Так, что, столкнувшись с девчонкой, безумно на неё похожей, кажется: может быть, вот оно, искупление, микстура от этого своеобразного и громкого «бах». А оказывается, что девчонка — её дочь. И после этого коришь себя последними словами.
А потом, в принципе, теряешь интерес к женщинам, к жизни. Да что говорить — даже к тому, что было всегда целью. И кажется, что надо просто подождать.
И ждёшь месяц, два.
Вот, Новый год. Маменька с безумно влажными глазами тихо спрашивает: «а как там Сашенька?» А Сашенька не хочет быть с красивым, поющим и танцующим Виктором. Сашеньке ничего не нужно. И отводишь глаза в попытке не причинить боль этой женщине, которая её и так терпела весь брак, но так и не ушла от своего генерала. Генерал, собственно, настолько разочаровался, что уже даже не вспоминал и не говорил о внуках.
Проходит январь, февраль и март. Весной кажется, полегче. Весной кажется, что вирус закончился.
А потом в один майский вечер просто слышишь крик:
— Когда ты уходил, ты сказал, что я могу позвонить. Я звоню. Я звоню, потому что больше не могу. Я сломалась. Я почти похоронила мужа. Я сломалась. Виктор, пожалуйста, прошу тебя. Виктор.
И голос так сильно дрожал. Слёзы звучали, почти убивая. И абсолютно точно из головы вылетает то, что можно по-другому, можно забыться, можно переболеть.
И произносишь всего лишь одну фразу:
— Ты где?
— Я дома. Дома. Пожалуйста, я тебя прошу.
— Не клади трубку, говори.
Рычит движок любимой «Ламбы».
Срывающийся голос:
— Я очень хотела, чтобы всё было нормально. Чтобы разошлись и забыли друг о друге. Не получилось. Он скрывал, что болел. Скрывал. Я прилетела, когда он почти ушёл. Я призналась, что не могу без него. Вот я могу только, когда он жив. Я могу только, когда знаю, что он жив. Но я больше не хочу, как всё это время. Я не хочу! Своим признанием я сломала сама себя. Я больше не хочу быть сильной. Я устала. Я не могу. Я правда не могу.
Безумно сильная женщина, которую ломают не проблемы на работе, не проблемы с детьми, не страх, не потеря, не развод и не насилие. Безумно сильная женщина, которую ломает всего лишь щелчок пальцев.
И движок «Ламбы» урчит громче для того, чтобы то расстояние, которое было, преодолеть за несчастные десять минут. Подняться быстро на лифте. Толкнуть дверь, которая не заперта и увидеть её.
Волосы распущенные. Длиннее стали. Платье в пол со шнуровкой на спине.
Иногда происходит такое в жизни «бах», что все принципы летят к чёртовой матери и ты наклоняешься, поднимаешь её с пола, подхватываешь на руки и медленно кружишься с ней на руках. Пока она кричит, пока она орёт, как резаная, что больше не может.
И вот вчерашняя шутка про перспективного подкаблучника, маменькиного сынка, играет другими красками. Потому что твой этот нереальный «бах» хочет другого. Хочет, чтобы больше не было больно. Хочет, чтобы сердце взяли, подули на него тихонько и сказали, что больше никто его никогда не обидит.
И пока она кричала, пока она билась в истерике, пока она раздирала шею мне в кровь, я мог только одно делать — баюкать её и давать себе обещания: из-за меня она не заплачет.
Но, скорее всего, громко засмеётся. Настолько, что голуби, которые будут прилетать и топтаться на карнизе окна в её спальне, от этого пугаясь, будут улетать.
Из-за меня она не заплачет. Просто потому, что когда-то весёлый парнишка, уверенный в себе мужик, тот самый, с перспективой подкаблучника, вдруг сделал выбор стать для неё тем, кто никогда не обидит. Стать для неё стеной, опорой, защитой. Потому что самой сильной женщине, будь то моя мама, будь то Саша — иногда нужно, чтобы рядом оказался мужчина сильнее.
— Если ты на утро не вспомнишь моё имя, я обещаю, что не буду бить тебе нос.
— Правильно, бей сразу по голове сковородкой. — Шепча, перебирал я волосы, сидя вместе с ней в ванной.
Она, как маленький обиженный ребёнок, цеплялась в меня ногтями, боясь, что я вздохну и выйду. Я думал, видел самое страшное, когда понял, что её изнасиловали.
Самое страшное было сейчас, когда она уже не хотела ничего, кроме спокойствия и тишины.
— Я не забуду твоё имя. — Тихо прошептал я. — Я не уйду, даже если ты взмахнёшь сковородкой.
Мокрая, с трясущимися губами, с красными глазами, она была самой красивой, самой хрупкой и ранимой.
Самой нежной.
Она была той, которую я впервые захотел качать на своих руках.
После сорока ведь жизнь только начинается.
В жопу ваши стереотипы. Взрослый состоятельный бизнесмен тоже имеет право когда-нибудь влюбиться.
Эпилог
Рубен.
Ушёл я в возрасте шестидесяти восьми лет.
Кому расскажи — даже смешно становится.
На корте плохо стало.
С Васькой играл.
Сын меня быстро отвёз в больницу, но оказалось слишком поздно. Дёрнутое сердце во время операции на мозг, не выдержало.
Но это не было похоже на то, что было тогда.
Всё было по-другому.
Саша была предельно счастлива. Настолько, что через несколько лет Ксюша тихо призналась:
— У мамы ребёнок будет.
И вот, казалось бы, я должен чувствовать боль, отчаяние от того, что она с другим. Но я чувствовал награду за то, что она с другим. Я чувствовал, что всё повернулось правильно. Это же, наверное, очень логично: когда любишь — желаешь человеку счастья. Когда он его обретает, ты рад до жопы.
В этот раз всё было по-другому.
Ксюша была замужем за молодым человеком, который однажды пришёл и устроился к Саше в «Лидал». Вася был женат на молодой девочке из Кореи, с которой они познакомились в сети, а потом встретились на одном из курортов.
Это было по-другому, потому что Саша, приехав на похороны, не билась в истерике, не кричала. А просто стояла и смотрела на моё надгробие с тихой грустью. А когда все ушли и никто не видел, она дотронулась кончиками пальцев, на которых застыл её поцелуй, до моего имени. И мне хотелось оттуда прокричать, что: «я тебя тоже люблю», но меня, к сожалению, никто не слышал.
В шестьдесят восемь всё было по-другому.
К этому времени я оброс какой-никакой мудростью. Похоронил отца. Похоронил мать, которая, несмотря на развод, нашла в себе силы построить свою жизнь заново. У неё появился мужчина. Какой-то военный. Мы с ним пересекались на днях рождениях и крепко жали друг другу руки.
В шестьдесят восемь было по-другому.
Я не в отчаянии и панике уходил, а с чувством того, что всё сделал правильно.
Саша без меня была счастлива.
Дети без меня теперь могли жить.
Все дети.
Включая внебрачных — Захар и Аурика. Старший стал топ-менеджером в зарубежной фирме по производству каких-то очень мудрёных деталей для нефтяного оборудования. Аурика пела, вела свой блог. В двадцать лет вышла замуж.
С Леной всё было не так гладко. Потому что когда Захару было пятнадцать, моё терпение лопнуло. Мне позвонила гувернантка и сказала, что нашла в вещах Елены какой-то подозрительный пакетик. Я лишил её родительских прав. Она кричала, визжала, говорила, что я деспот. А через год мне позвонили из полиции и пригласили на опознание — передоз на яхте на нашем море. Дети были в шоке. Но у них оставался я, который, скорее всего, не мог дать той любви, той поддержки, той заботы, которую дала бы полная семья. Но я старался.
И на свадьбе Васи, Саша даже мне подмигнула. А после всего застолья тихо произнесла:
— Я знаю, что ты плохо не сделаешь.
Сказать, что я прожил счастливую жизнь?
