Предатель. Я сотру тебя! (СИ) - Жасмин Лия

Зазвонил телефон. Незнакомый номер. Она знала.

— Лиза, — голос Бориса звучал гладко, как масло. — Только что видел… новости. Ужасные кадры. Твой салон, эти женщины… И, кажется, дети там были? Катя плакала… ужасно. И очень скверно. Для бизнеса. Для репутации. Для семьи. — Пауза. Расчетливая. — Я могу это исправить, Лиза. Связи есть. СЭС, пресса… Скандал замнем. Запрет снимут. Завтра салон заработает. — Другая пауза, тяжелая. — Приезжай. Обсудим условия. Без сцен. Без войн. Я жду.

Он положил трубку. Лиза опустила телефон. Она смотрела на разгромленный салон, на рыдающую Настю, на акт. Она чувствовала ледяное эхо взгляда сына и ненависть дочери. Удар Бориса достиг всех целей. Он поставил ее на колени: бизнес парализован, дети отвернулись, путь к «спасению» лежал только через унизительную капитуляцию перед ним.

Она сжала акт так, что бумага смялась. Усталость и отчаяние сменялись черной, бездонной яростью. Он хотел сломить ее? Он хотел, чтобы она приползла? Никогда. Но как подняться, когда все опоры — дело жизни и собственные дети — рухнули? Как?

Глава 11

Бумага акта хрустела под моими пальцами. Не гладкий официальный бланк, а шершавая, рваная по краям копия — словно сама нечистоплотность этой проверки. Запах. Вместо привычного, успокаивающего коктейля лаванды, красок и лака — вонь перевернутого осветлителя, кислый дух испуганного пота Насти и тяжелый шлейф дешевого одеколона от тех... актеров. Моя империя пахла тленом. Моя крепость была осквернена.

Спины детей. Они ушли. Они пришли не помочь. Пришли судить. И вынесли приговор: виновна. Виновна в разрушении их мира. Виновна в том, что посмела открыть им глаза на ложь их идола. Виновна даже в этом... цирке с проверкой. Катин вопль «Ты сама наняла этих людей?» все еще звенел в ушах, острее визга той наемной истерички. Мишин взгляд... Боже, этот взгляд. Холодный, оценивающий, полный сомнения и — самое страшное — стыда за меня. За собственную мать.

«Предательница». Это слово Кати, брошенное утром, теперь обрело новый, жуткий смысл. В их глазах — да. Я предала их иллюзии. Предала их слепую веру в отца-героя. И за это они меня ненавидят. Борис... он знал. Знает. Он ударил не только по салону, он ударил по самому святому, по нитям, связывающим меня с детьми, и перерезал их с хирургической точностью. Этот удар был точен, как выстрел снайпера. И попал в десятку.

Телефонный звонок. Незнакомый номер. Я знала. Каждый нерв, каждая клетка сжались в ожидании. Его голос, этот бархатистый яд, пролился в ухо.

«Лиза... Только что видел… новости...»

Новости. Значит, фотограф уже отработал. Скандал запущен. «Катя плакала… ужасно.» Он сделал ударение на этом. На ее боли. На моей вине в этой боли. Гениально подло. «Я могу это исправить... Приезжай. Обсудим условия.»

Условия. Капитуляции. Ползу обратно, признаю его правоту, отказываюсь от войны, от правды, от собственного достоинства. И тогда он, великодушный победитель, снимет запрет, замнет скандал, вернет мне салон. А детей? Вернет ли он мне детей? Вернет ли Кате веру в мать? Мише — уважение? Нет. Никогда. Они уже отравлены его версией. Даже если я сдамся, в их глазах я навсегда останусь истеричкой, разрушительницей, предательницей.

Он положил трубку. Тишина салона, еще минуту назад наполненная грохотом проверки и визгом фальшивых клиенток, теперь была оглушительной. Только тихие всхлипы Насти где-то у раковины в подсобке нарушали гнетущий покой. Я стояла посреди разгрома. Перевернутые банки, рассыпанные краски, сдвинутые с мест кресла — как трупы на поле боя после набега мародеров. Зеркало в роскошной раме поймало мое отражение. Женщина в безупречном, но теперь бессмысленном костюме. Лицо — маска. Только глаза. Глаза горели. Не слезами. Холодным, синим пламенем ненависти и... абсолютной, бесповоротной решимости.

Никогда.

Одно слово. Взрывом пронеслось в голове, сметая усталость, отчаяние, боль. Никогда. Я не приползу. Не сдамся. Не куплю его фальшивое «спасение» ценой последних капель самоуважения. Он хотел сломить меня? Пусть попробует сильнее. Он ударил по салону? По детям? Отлично. Теперь он увидит, на что способна загнанная в угол львица, у которой отняли детенышей.

Я разжала пальцы. Скомканный акт упал на пол, рядом с осколком перевернутой банки. Мусор. Как и все его угрозы.

— Настя, — мой голос прозвучал хрипло, но твердо. Она вздрогнула, вытирая лицо. — Собери себя. Сейчас.

Она вышла, глаза красные, но подбородок дрогнул — в ней тоже зажглась искра сопротивления. Моя верная «девочка». Пока еще не все потеряно.

— Слушай внимательно, — я подошла к ней, глядя прямо в глаза. — Это была провокация Бориса. Точная, грязная. Но это только начало. Он ударил по салону, чтобы ударить по мне. Чтобы сломать. Он не сломал. — Я сделала паузу, давая словам проникнуть. — Запрет? Пусть. Скандал? Пусть шумят. Мы не будем оправдываться. Мы будем работать. Иначе.

Настя смотрела на меня, широко раскрыв глаза.

— Но... как? Салон закрыт...

— Физически — да, принимать клиентов нельзя. Но «lunasol» — это не только стены и кресла. Это — я. Это — ты. Это — наши мастера, наши связи, наша репутация среди тех, кто нам действительно важен. — Я обвела взглядом разгром. — Убери этот бардак. Аккуратно. Все, что можно спасти — спаси. Выбрось испорченное. Приведи в порядок. К открытию завтра здесь должно быть безупречно чисто. Как храм перед службой. Пусть видят через окна — мы не сломлены. Мы ждем.

— А клиенты? Новости... — в голосе Насти снова зазвучала паника.

— Клиенты, которые поверят желтым новостям и крикам нанятых истеричек — нам не нужны. Наши клиенты — умные женщины. Они почувствуют фальшь. Или узнают правду. — Я подошла к своему рабочему месту. Лампу не разбили. Мои инструменты — ножницы, щетки, фен — лежали нетронутыми, как верные солдаты. Я провела пальцем по холодной стали ножниц. Мое оружие. — Ты свяжешься с нашими девочками. Лично. Каждой. Объяснишь ситуацию. Коротко: провокация бывшего мужа, временные трудности, салон закрыт по надуманному предлогу. Но мы держимся. Зарплата — будет. В срок. Из моих резервов. Не из его денег. Ни копейки его денег! — Я почти выкрикнула последние слова. — Скажи им: кто верит в «lunasol l», кто верит в меня — останется. Кто испугался — свободен. Без обид.

Настя кивнула, уже более уверенно. План действий возвращал почву под ногами.

— А пресса? Фотографии? — спросила она.

— Пусть публикуют, — я усмехнулась, и звук вышел ледяным. — Чем громче скандал, тем громче потом будет наше возвращение. Тем очевиднее будет, кто настоящая жертва. Мы пока молчим. Но готовим ответ. Большой. — Я посмотрела на свой рабочий телефон. — Нам нужен не только Макаров. Нам нужен пиарщик. Лучший. Хладнокровный, беспринципный и дорогой. Как Сергей Петрович. Найди. Контакты, рекомендации. Сейчас. Деньги есть. Его деньги. Они станут порохом для нашей контрпропаганды.

Я подошла к окну. На улице — обычный городской день. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что в этом здании только что разыгралась личная трагедия и началась война. Где-то там был Борис. Он ждал. Ждал моей капитуляции, моего униженного звонка, моего приезда «обсудить условия». Он представлял, как я рыдаю над разгромом, как умоляю его о помощи после того, как он же все и устроил.

Жди, Борис. Жди до скончания века.

Я повернулась к Насте.

— А теперь — работа. Убери это. И найди мне того пиарщика. Я иду звонить Макарову. У нас появились новые... доказательства к нашему делу. И новый фронт работ.

Внутри все еще ныло от боли за детей. От их недоверия, от их ухода. Эта рана была глубже любой проверки. Но сейчас эта боль... она горела. Как раскаленный уголь. Она не парализовала. Она давала страшную, ледяную энергию. Они — мои дети. Я их люблю. Безумно. Но сейчас... сейчас они стали его оружием против меня. И пока они не увидят правду своими глазами, пока не поймут, кто на самом деле их отец, я не смогу их защитить от его манипуляций. Я должна выиграть эту войну. Не ради мести. Ради них. Чтобы когда-нибудь, глядя им в глаза, я могла сказать: «Я боролась за вас. Даже когда вы отвернулись».