Предатель. Я сотру тебя! (СИ) - Жасмин Лия

Я взяла рабочий телефон. Набрала номер Макарова. Пока звонил, посмотрела на свое отражение в уцелевшем зеркале. Женщина с глазами цвета зимнего неба перед бурей. В них не было слез. Была сталь. И пепел всего, что сгорело дотла. Пепел, из которого теперь предстояло подняться.

— Сергей Петрович? Это Киреева. У нас новые обстоятельства. Срочно. И принесите с собой контакты лучшего кризисного пиарщика в городе. Цена не имеет значения. — Я сделала паузу, глядя на белый клочок рваной купюры, валявшийся у ног. — Война, Сергей Петрович, только что перешла в горячую фазу. И нам нужны тяжелые орудия.

Глава 12

Я стояла у своего рабочего места, опираясь ладонями о прохладный гранит стойки. В огромном зеркале передо мной отражалась женщина, которую я едва узнавала. Рыжие кудри, обычно сияющая корона, были стянуты в тугой, небрежный узел, выбившиеся пряди темнели от влаги и пыли. Стрелки — мои фирменные, острые как лезвие — расплылись внизу, оставив темные полумесяцы под глазами цвета зимнего льда. Красная помада стерлась, обнажив бледные, сжатые губы. Но в этих глазах, под слоем усталости и размазанной туши, горело холодное, неукротимое пламя. Пепел сгоревшей жизни, из которого теперь предстояло выковать оружие.

— Сергей Петрович? Это Киреева. У нас новые обстоятельства. Срочно. И принесите с собой контакты лучшего кризисного пиарщика в городе. Цена не имеет значения. — Мой голос звучал хрипло, но без тени просьбы. Это был приказ главнокомандующего разбитой, но не сдавшейся армии. Я наступила каблуком на белый клочок рваной купюры, валявшийся на полу. — Война, Сергей Петрович, только что перешла в горячую фазу. И нам нужны тяжелые орудия.

На другом конце провода — короткая пауза. Я представляла его: кабинет с дубовыми панелями, дорогая рубашка, бесстрастное лицо человека, привыкшего к человеческим катастрофам. Его голос прозвучал ровно, как всегда, но в нем уловилась едва заметная заинтересованность, как у хирурга, которому привезли сложный случай:

— Елизавета Анатольевна. Я вас слушаю. Что случилось? Провокация?

— Не просто провокация. Полномасштабная диверсия. — Я описала все: внезапную «проверку» СЭС с явно подставными «клиентками», фотографа, хаос, акт о приостановке деятельности. Говорила четко, без лишних эмоций, называя вещи своими именами: анонимная жалоба (его рук дело), надуманные нарушения, публичный скандал, запущенный через СМИ. — Фотографии уже, видимо, в эфире. Кадры с истеричками и… моими детьми. — Голос дрогнул на последнем слове, но я сжала зубы. — Они пришли. Миша и Катя. Увидели этот цирк. И… поверили его версии. Думают, я это устроила, чтобы отвлечь. — Горечь заползла в горло, острая и едкая. — Он ударил по бизнесу, Сергей Петрович. И добился главного — окончательно оторвал от меня детей. Они считают меня лгуньей и истеричкой. Его цель достигнута. Он ждет моей капитуляции. Звонил. Предложил «замять» скандал. Завтра салон откроется. Цена — моя поездка к нему для «обсуждения условий».

Наступила тишина. Я слышала его ровное дыхание в трубке. Потом — легкий стук пальцев по столу, его привычный жест концентрации.

— Предсказуемо, — наконец произнес он. Голос был спокоен, но в нем зазвучала стальная нотка. — Стандартная тактика давления на слабые места. Бизнес и дети — ваши уязвимые точки. Он их использовал мастерски. Жаль, вы не записали его звонок с предложением «помощи». Это был бы прекрасный козырь.

— Мне было не до записей, Сергей Петрович, — сухо парировала я, глядя на свое искаженное отражение. — Я была занята тем, что наблюдала, как моя дочь называет меня предательницей, а сын смотрит на меня, как на сумасшедшую.

— Понимаю. Тяжело. Но эмоции сейчас — роскошь. Слушайте внимательно. — Его тон стал жестким, директивным. — Первое: салон. Запрет СЭС на основании анонимной жалобы и сфальсифицированных нарушений? Мы его обжалуем. Без промедления. У меня есть контакты в Роспотребнадзоре, не все куплены вашим бывшим. Мы подготовим встречную проверку с нашей стороны, соберем доказательства стерильности, правильного хранения, актуальных медкнижек. Это займет время, но шансы есть. Главное — не паниковать и не пытаться давать взятки на месте. Это ловушка.

Я кивнула, хотя он этого не видел. Мои пальцы вцепились в гранит стойки.

— Второе: пресса. Скандал. Вот здесь нам нужен пиарщик. Не просто хороший. Безжалостный. Тот, кто умеет работать с грязью и превращать ее против источника. У меня есть человек. Олег Варламов. Он… специфический. Работает на грани, иногда за гранью. Но результаты — всегда. Его услуги стоят как крыло от Боинга. Но вы сказали — цена не имеет значения.

— Никакого, — подтвердила я, глядя на смятую пачку денег Бориса, торчащую из сумочки. Его деньги. Станут пулями в его же сторону. — Договоритесь с ним. Срочно. Нужна стратегия. Как минимум: опровержение с нашей стороны, но не оправдательное — ударное. Нужно найти источник анонимной жалобы, прижать этих «клиенток», чтобы они запели. Нужен компромат на связи Бориса в СЭС. Нужно повернуть скандал против него самого. Показать, кто настоящий поджигатель.

— Варламов именно это и умеет, — в голосе Макарова прозвучало что-то вроде мрачного удовлетворения. — Он найдет брешь. И вгонит туда клин. Договорюсь. Он будет у вас сегодня. Ждите звонка. Третье: дети. — Он сделал паузу. — Это самый сложный фронт, Елизавета Анатольевна. Юридически, я мало чем могу помочь. Психологически… Они взрослые. Мише — 18, он совершеннолетний. Кате — 16, но ее мнение в суде будет учитываться. Сейчас они под влиянием шока и отцовской любви. Давить, умолять, пытаться силой вернуть — бесполезно и контрпродуктивно. Это сыграет ему на руку.

— Я знаю, — прошептала я, чувствуя, как сжалось горло. — Но я не могу просто… отпустить их. Он их уничтожит морально. Использует против меня.

— Не отпускать. Ждать. И работать. — Его совет был жестоким в своей рациональности. — Ваша сила сейчас — в непоколебимости. В последовательности. Вам нужно выиграть публичную войну. Развенчать его как лжеца и манипулятора. Когда его репутация рухнет, когда правда начнет всплывать сама — дети увидят. Возможно, не сразу. Возможно, не оба. Но шанс будет. Сейчас любая ваша попытка «вернуть» их выглядит в их глазах как истерика и подтверждение его слов. Будьте холодной. Будьте сильной. Будьте здесь, когда их иллюзии начнут трещать по швам. Это единственный способ.

Его слова были как ледяной душ. Болезненные, но отрезвляющие. Он был прав. Бежать за Катей, умолять Мишу поверить — означало играть по сценарию Бориса. Быть «истеричкой».

— Хорошо, — выдохнула я, выпрямляя спину. В зеркале женщина с расплывшимися стрелками попыталась расправить плечи. — Жду вашего пиарщика. И готовлю материалы для обжалования запрета. Настя уже занимается уборкой и связью с персоналом. Мы держимся.

— Отлично, — одобрил Макаров. — Я выезжаю к вам. Через час. С документами для Варламова и планом атаки на СЭС. И, Елизавета Витальевна? — Он сделал микроскопическую паузу. — Подправьте макияж. Особенно стрелки. На войне вид командующего имеет значение. Даже если под мундиром — сплошная кровь.

Связь прервалась. Я опустила телефон. Его последняя фраза эхом отозвалась в тишине. «Подправьте макияж. Особенно стрелки.» Я подошла к своему рабочему месту. В ящике, среди безупречно разложенных инструментов, лежала маленькая косметичка. Экстренный набор.

Я села перед зеркалом. Взяла влажную салфетку. Стерла следы расплывшейся туши, черные полумесяцы под глазами. Очистила кожу до бледной, усталой основы. Потом — карандаш. Твердая, уверенная рука. Черная, как ночь перед атакой. Линия от внутреннего уголка — четкая, восходящая к виску. Острый, бескомпромиссный хвост. Вторая линия. Симметрия силы. Затем тушь — густая, восстанавливающая объем ресницам, обрамляющая взгляд. И наконец — помада. Алый бархат. Яркая, как кровь на снегу. Как знамя непокоренности.

Я встала. В зеркале снова стояла Елизавета Киреева. Не сломленная жертва. Полководец. Рыжие кудри, пусть и в боевом узле, пламенели. Голубые глаза под безупречными стрелками горели холодным огнем решимости. Алые губы были сжаты в тонкую, безжалостную линию. Подпорченный тональный крем? Пусть. Синяки под глазами? Боевые шрамы. Но стрелки — были безупречны. И красная помада — как печать на контракте с самой собой. Контракте на тотальную войну.