Метка сталкера (ЛП) - Уайлдер К.Н.

У меня сжимаются челюсти.

– Нет.

– Тогда ты не возражаешь, если я подкачу? Она горячая штучка, – говорит Дариус.

– Она моя! – рычу я, вскакивая.

Дариус смеётся.

– Что, совсем не нравится, да?

Я плюхаюсь обратно в кресло. Я попался.

– Хорошо сыграно, адвокат, – бормочу я. – Но для протокола: это был не самый изящный мой ход.

Брови Дариуса взлетают над его дизайнерскими очками.

– О, мы заметили.

Торн прочищает горло, одним движением возвращая в комнату тишину.

– Джентльмены, сосредоточьтесь. У нас потенциальная брешь в безопасности, а не возможность для свиданий.

Я потираю виски, чувствуя знакомую пульсацию надвигающейся головной боли.

– Слушайте, теперь у меня есть глаза и уши в её квартире. Я буду мониторить ситуацию, выясню, что она знает, с кем разговаривает.

– И каков именно твой план, если она подберётся слишком близко? – спрашивает Торн, его голос опускается на ту самую октаву, что заставляет даже закалённых убийц выпрямлять спину. Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть более развязным, чем есть на самом деле.

– Тот же подход, что и всегда. Наблюдать. Изучать. Адаптироваться.

– Если она уже связывает жертв с клубом, её нужно нейтрализовать, – говорит Торн.

У меня сжимается горло.

– Нет. Она умна, но ей не хватает ключевых деталей. Дай мне разобраться.

– Ты кажешься необычайно защищающим угрозу, Зандер, – замечает Торн, прищуриваясь. – Ты что–то от нас скрываешь?

– Я просто практичен. Исчезновение журналистки сразу после расследования о нашем клубе только подтвердит её подозрения для всех, кто читал её записи. Она всё продублировала. У неё есть редактор.

– Зандер, – вмешивается Кэллоуэй, наклоняясь вперёд, – ты что, следишь за тем, как она спит? – Он указывает на конкретный кадр наблюдения, где Окли спит на диване, в руке всё ещё зажат маркер.

У меня горит лицо.

– Это наблюдение.

– Это сталкинг с дополнительными шагами, – говорит Кэллоуэй, пристальнее разглядывая фото. – Хотя не могу поругать твою композицию. Свет на её лице создаёт восхитительный контраст с хаосом в её квартире.

– Тебе ли говорить, – бормочу я. – Твоё представление о первом свидании, вероятно, – это уложить кого–нибудь трупом в композицию Климта.

– По крайней мере, я разговариваю с людьми, – парирует Кэллоуэй. – Когда ты в последний раз беседовал с кем–то, кого не планировал убить?

Дариус откидывается на спинку кресла, и по его лицу расползается адвокатская ухмылка. 

– О, он с ней разговаривает, это точно. Каждую ночь. Наедине. С одной рукой на клавиатуре, а другой – на члене.

– Я пригласил её на ужин, – выпаливаю я, и слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить. Пять пар глаз с хищной концентрацией устремляются на меня.

– Ты что? – Голос Торна опускается до опасной тональности.

– Я... пригласил её на ужин.

– Позволь мне удостовериться, что я правильно понял, – говорит Лазло, едва сдерживая смех. – Ты подошёл к журналистке, которая расследует нашу деятельность, и пригласил её на свидание?

– Это был просчитанный ход, – защищаюсь я. – Оценить её подозрения, при необходимости направить по ложному следу.

– И? – подталкивает Торн.

Я сглатываю.

– Она сказала «нет».

Комната взрывается хохотом. Даже уголок рта Торна дёргается вверх, что для него равносильно громогласному веселью.

– Мастер слежки получил от ворот поворот! – Лазло хрипит, хлопая по столу. – Бедный малыш.

– В следующий раз попробуй цветы, – с видом знатока предлагает Эмброуз. – Женщины обожают цветы. Работает ещё со времён Римской империи.

– Нет, нет, – вмешивается Лазло. – Скажи ей, что ты врач. Срабатывает всегда.

– Это только ты пользуешься этой уловкой, Лазло, – напоминаю я ему. – И ты на самом деле парамедик.

– Только скажи, что ты был не в той синей рубашке с чернильным пятном, которое, ты думаешь, никто не замечает, – говорит Кэллоуэй с поддразнивающим блеском в глазах.

– Я не был...

– О боже, – на лице Кэллоуэя появляется неподдельный ужас. – Ты же надел те тактические штаны, да? С семнадцатью карманами?

– Они практичные, – бормочу я, показывая своему лучшему другу средний палец без настоящей злобы. – И нет. На мне был костюм.

– Никогда не посылайте этого человека на свидание под прикрытием, – объявляет Дариус на всю комнату. – Он, наверное, надел бы наушник и просил у нас подсказок для беседы.

– Ладно, достаточно, – Торн обрывает смех. Его лицо становится серьёзным, когда он смотрит мне в глаза. – Эта журналистка – реальный повод для беспокойства, Зандер. Мне нужны ежедневные отчёты. Любые новые связи, которые она установит, любые улики, которые она найдёт, любой человек, с которым она будет говорить по этому делу, – я должен знать немедленно. Понятно?

Я киваю, и моя улыбка тает.

– Понятно.

– И, Зандер, – добавляет Торн, его голос становится тише, – если она станет угрозой, я ожидаю, что ты с этим разберешься. Независимо от твоего... интереса к ней.

В комнате воцаряется тишина. Я сглатываю и снова киваю.

– Хорошо. Раз уж мы все собрались, – Торн меняет тему, – давайте обсудим нашу последнюю работу. Кэллоуэй, твоя композиция с арт–дилером была... узнаваемой.

Лицо Кэллоуэя преображается, когда он переключается в эстетический режим.

– Композиция «Давид и Голиаф» была самой сложной на сегодня. Заставить его держать свою собственную, казалось бы, отрубленную голову, потребовало тщательной подготовки.

– Как тебе это удалось? – Лазло наклоняется вперёд, глаза горят профессиональным интересом.

– Комбинация производного болиголова, чтобы сначала парализовать мышцы горла, – объясняет Кэллоуэй, – затем специализированный токсин, который сохраняет мышечную ригидность после смерти. Я придал ему позу, пока он был ещё в сознании, но не мог сопротивляться.

Я кривлюсь.

– Это даже для тебя садистски.

– Настоящей проблемой, – продолжает Кэллоуэй, игнорируя меня, – был рисунок крови. Мне нужны были достоверные артериальные брызги для композиции, но контролируемые. Пока он был парализован, я ввёл катетер в его сонную артерию и использовал модифицированный краскопульт, чтобы создать идеальные дуги. – Он жестами имитирует рисунок брызг.

– Боже, – шепчет Лазло. – Вот почему кровь на стене выглядела почти как мазки кисти.

– Именно! – Кэллоуэй сияет. – Иногда холст требует разных техник.

Торн кивает.

– Впечатляющий контроль. Хотя моя последняя работа потребовала иного подхода. Остановка сердца, вызванная направленной передозировкой дигоксина, доставленной через его любимый скотч.

– Скучно, – протягивает Кэллоуэй. – Никакого визуального шика.

– Не каждое устранение должно быть зрелищным, – отвечает Торн. – Иногда элегантность в простоте.

– Кстати о зрелищности, – говорит Дариус, его карие глаза сверкают, – мой судья в прошлом месяце представил уникальную задачу. Мужик был на антикоагулянтах

– О боже, – стонет Лазло. – Кровавая баня?

– Как из разбрызгивателя, – подтверждает Дариус. – Попал в яремную вену, и будто кто–то включил садовый шланг. Испортил мой второй по любимости галстук.

– Ошибка новичка, – усмехается Кэллоуэй. – Всегда учитывай медикаменты.

– Пришлось импровизировать, – защищается Дариус. – Надо адаптироваться, когда район на взводе.

– А как насчёт тебя, Лазло? – спрашиваю я. – Тот педофил из Кембриджа?

Выражение лица Лазло мрачнеет.

– Скажем так, он хлебнул сполна своего же лекарства. Я извлёк костный мозг, пока он был в сознании. Сказал ему, что забираю по кусочку от него, как он забирал кусочки у тех детей.

В комнате повисает тишина.

– Слишком мрачно? – спрашивает Лазло.

– Нет, – тихо говорит Торн. – Уместно.

– А как насчёт твоего фармацевта, Зандер? – спрашивает Кэллоуэй. – Того, что продавал поддельные противораковые препараты?

– Чистая работа, – отвечаю я. – После трёх недель наблюдения я выяснил, что у него аллергия на арахис. Заменил его препарат на неисправный. Когда он употребил скрытое арахисовое масло, которое я подмешал в его обед, бесполезная инъекция стала... поучительной.