Жена офицера. Цена его чести (СИ) - Ви Чарли

Самолёт трясло. Я смотрел в иллюминатор на уходящие вниз клочья облаков, но видел испуганное лицо Нади в лунном свете, когда я обнимал её за плечи, пытаясь вырваться из кошмара. И её ледяной взгляд на кухне. Эти два образа сливались в один, разрывая душу на части.

В части меня встретили шутками и вопросами. – Ну что, Архип, как на гражданке? Разве две недели уже прошло, да? Или жена выгнала? – Да уж, Брагин, что-то ты даже не отъелся? – подхватил другой офицер.

Я буркнул им, чтобы за собой следили, сделал вид, что проверяю содержимое своего рюкзака. Сказать, что я сам сбежал оттуда, что мой дом теперь здесь, среди этих стен, пропахших порохом и мужским потом?

Нет. Им это знать ни к чему. Моя жизнь пусть останется моей.

– Кто сегодня в медпункте? – спросил я, перебивая очередной вопрос о «гражданских радостях».

– Марина, – ответил Паша Утюг. – С утра там.

Я кивнул и, не говоря больше ни слова, направился через плац. Ноги сами несли меня, будто на автопилоте. Я не думал, что скажу. Не строил планов. Во мне просто бушевала слепая, тёмная ярость, и она требовала выхода.

Дверь в медпункт была не заперта. Я вошёл. Воздух пах спиртом и стерильной чистотой. Марина стояла спиной, перекладывая что-то в шкафчике. Услышав шаги, она обернулась. На её лице сначала мелькнула радость, но, увидев моё выражение, она замерла. Улыбка сползла с её губ.

– Архип? Ты что здесь? Я думала, ты ещё в отпуске...

Я не дал ей договорить. Сделал два резких шага вперёд, и прежде чем она успела понять, что происходит, я схватил её за плечи и с силой прижал к стеллажу с медикаментами. Пузырьки и баночки зазвенели.

– Зачем ты звонила ей? – я рычал, не узнавал свой голос. Бешеная ярость клокотала в груди. – Ты сама говорила, что никто не узнает. Так скажи зачем?

Её глаза расширились от страха. Она попыталась вырваться, но моя хватка была железной.

– Я... Я не... Архип, отпусти!

– Ты послала ей фотографию, – продолжал я, не слушая. Я придвинул лицо совсем близко к её, чтобы никто снаружи не услышал. – Ты влезла в мою семью и разрушила всё.

– А что ты хотел? – вдруг выкрикнула она, и в её голосе послышались слёзы. – Ты пользовался мной, а сам всё о ней, о ней! Я просто хотела...

– Молчать! – я тряхнул её, и она стихла, затравленно смотря на меня. – Услышь раз и навсегда. Никогда. Слышишь? Никогда не подходи ко мне. Не смотри в мою сторону. Не пытайся со мной говорить. Если я ещё раз услышу, что ты позвонила ей, или кому-либо ещё, или просто открыла рот в мою сторону... – я не стал договаривать.

Я видел, что она поняла. Как страх сменился на холодное, беспомощное осознание.

– Но Архип, я же с тобой. Зачем ты отталкиваешь меня, если с женой уже разошёлся? Мы можем быть вместе.

Я с силой оттолкнул её от себя.

– Я никогда тебе ничего не обещал. И кроме моей жены, мне никто не нужен.

Я развернулся и вышел, хлопнув дверью. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял гул. Я не почувствовал облегчения. Только пустоту. Ту самую, что началась в доме после ухода Нади, и теперь она лишь глубже въедалась в душу.

Я шёл по территории части, и с каждым шагом военная реальность смыкалась надо мной, как панцирь.

Здесь всё было ясно. Были приказы. Была цель. Была война.

А всё, что осталось там, в том другом мире, следовало забыть.

Закупорить глубоко внутри. Иначе я могу просто сорваться. И тогда последствия будет ещё хуже.

Глава 12

Сутки у Оксаны пролетели в каком-то странном, полуобморочном состоянии. Я жила на автомате: кормила Стёпу, играла с ним, пыталась что-то читать, но буквы расплывались перед глазами. Оксана не лезла с расспросами, за что я была ей безмерно благодарна. Она просто была рядом, и этого хватало.

Сегодня утром мама прислала короткое сообщение: «Он уехал. В часть».

Я сидела с телефоном в руке и смотрела на эти слова, пока они не превратились в бессмысленные закорючки. Уехал. Без звонков. Без попыток что-то выяснить. Просто взял и уехал. Окончательно и бесповоротно.

В груди не было ни боли, ни злости. Только огромная, оглушительная пустота. Как будто последняя дверь, которую я всё ещё подсознательно оставляла приоткрытой, захлопнулась навсегда.

Он сделал свой выбор. И я сделаю свой. Окончательный.

В комнату зашла Оксана.

– Он уехал обратно в часть, – сообщила я, когда она подошла ближе. – Досрочно вернулся. Не стал ждать конца отпуска.

Оксана покачала головой.

– Ну и мудак. Бросил тебя одну с ребёнком, решил не разбираться со всем этим.

– Нет, – покачала я головой. – Так даже лучше. Он меня освободил. Больше не надо разговаривать с ним.

– Ну если так, то да. Наверно лучше, – согласилась она, хотя я чувствовала её неодобрение.

– Тогда я завтра вернусь домой. Пора возвращаться в свою жизнь. Точнее, начинать её с чистого листа. Без него.

– Если хочешь, можешь остаться.

– Нет. Спасибо, Оксана, не хочу быть обузой.

Да, теперь я могла вернуться в наш – теперь уже только мой – дом. Мысли о том, чтобы снять квартиру в городе были, конечно, но если я останусь, в городе будет ещё сложнее. Не с кем оставить Стёпу, если заболеет, начальник с моего прежнего места работы вряд ли станет ждать меня и входить в моё положение. Ему проще уволить и взять на работу кого-то, кто не будет каждый месяц уходить на больничный, а мне сейчас нужна была хотя бы эта работа. Я сомневалась, что меня возьмут на новое место. Будто упоминание маленького ребёнка в резюме стало приговором.

Если вернусь к маме, то я хотя бы буду знать, что мой сын под присмотром. И я вернулась.

Мои дни превратились в однообразный, изматывающий конвейер. С утра на работу в пивной магазин. Сеть «Хмельной» были благодарны, что я вернулась на старое место. Народ пил стабильно, в любое время суток и по любому поводу. С девяти утра уже тянулись первые покупатели – помятые, с трясущимися руками, закупающие «опохмел». Потом – рабочие с ближайших строек, вечером – молодёжь и закоренелые алкоголики.

Я стояла за кассой, наливала и пробивала бесконечную вереницу бутылок, чипсы, рыба, пачки сигарет, слышала пьяные байки, отбивалась от похабных шуток и назойливых взглядов. Но в этом хаосе был свой плюс – некогда было думать. Мозг отключался, работали только руки и застывшая вежливая улыбка. Я забывалась в этом живом пьяном гуле голосов, звуке сканера и равномерном гудении холодильников.

После смены, я возвращалась домой, где меня ждал Стёпа и вторая смена – домашняя. Мама, с её больной спиной, старалась помочь: посидеть с внуком, что-то сделать по дому. Но основная тяжесть легла на меня. Стирка, уборка, готовка еды на несколько дней вперёд. Потом – дрова для печки, нужно было принести, чтобы утром растопить печь. Газ обещали подвести, но пока всё было в стадии оформления документов.

Потом – животные в хлеву: покормить, напоить, убрать навоз.

Выходные были не для отдыха, а для новой борьбы – генеральная уборка, большая стирка, заготовки. Я намеренно загружала себя под завязку, пока мышцы не начинали гореть, а в глазах не темнело от усталости. Физическое изнеможение было моим спасением. Оно было единственным, что могло заглушить тупую, разъедающую боль внутри, загнать подальше мысли, которые, стоило мне остановиться, накатывали волной – об измене, о предательстве, о его уходе, о разрушенной жизни.

За месяц я сильно похудела. Форма висела на мне, как на вешалке. Синяки под глазами стали перманентным украшением.

– Надюш, ну нельзя же так, – мама смотрела на меня с беспокойством, когда я, едва переступив порог, повесила сумку на вешалку, взяла тазик с мокрым бельём, которое надо было развешать. – Ты себя совсем загоняешь. Пожалей хоть немного себя. Посмотри, на кого ты похожа!

Я остановилась, опираясь на косяк двери плечом, чтобы перевести дух.

– У меня выбора нет, мам, – ответила я и посмотрела ей в глаза. – Либо я отдыхаю и лишусь работы, либо продолжаю работать. Сейчас людей не хватает. Грузчиков мало – нормальных парней призвали. Одни алкаши остались, которые в обед уже на ногах не стоят. Так что держаться надо.