Развод на спор (СИ) - Попова Любовь

Он отводит взгляд, словно ищет, куда бы провалиться. Пара человек за их спинами смеются над чем-то своим, кто-то поднимает бокал, играет негромкая музыка, а у меня в голове грохочет.

Я стою в стороне, пытаясь контролировать желание искалечить парня, потому что это вряд ли сочетается с темой мероприятия. Но как только он отходит от Даши, тут же появляюсь рядом, перехватывая её ладонь.

— Я бы многое отдал, чтобы выйти с ним на ринг и превратить его лицо в кровавое месево.

— Жуть какая. Но знаешь, я бы тоже, — улыбается она и подставляет губы, которые я тут же целую.

Тепло, знакомый вкус, короткий миг, в котором мир сужается до нас двоих.

— Аа! Сашка моя приехала!

Она бросает меня и бежит к подруге. Сашка появляется из толпы, яркая, как всегда, в пальто, расстёгнутом на ходу. Они сталкиваются в объятиях посреди зала, визжат, смеются, целуют друг друга в обе щёки, привлекая к себе половину внимания.

Я киваю Мирону, который тут же вручает Даше цветы, аккуратный букет, перевязанный лентой.

И тут вдруг моей руки что-то касается. Лёгкое, цепкое касание, с маникюром, который сложно не заметить. Я резко оборачиваюсь и вижу Ксению.

— Привет, Марк.

На ней узкое платье, которое больше показывает, чем скрывает, лицо худое, скулы острые, глаза подведены так, что кажутся больше, чем есть. Слишком открытая, слишком нарочито уверенная.

— Привет.

— Значит, простила тебя Даша?

Смотрю на неё и пытаюсь понять, а что, собственно, я искал в этом тощем лице и откровенности, которая лезет у неё из всех щелей? Наверное, собственную молодость, которой завидовал, когда смотрел на парней. Всё думал, что у них вся жизнь впереди, а мне уже за сорок. Дальше только кресло-качалка и передача «своя игра» по субботам.

А теперь смотрю и понимаю, что вижу в Ксении девчонку, которой могла бы стать Тася, не встреть Тагира после предательства Кости. Какая-то сломанная, без тормозов, бегущая вперёд, лишь бы не оглядываться назад.

— Простила. И ты прости всех тех мудаков, что сделали тебе больно.

— Не поняла?

Она щурится, привычно напрягаясь, как будто собирается встать в оборону.

— Ну ты же не просто так ведёшь себя так вызывающе? Пытаешься скрыть боль, которая поедает тебя изнутри. Одиночество, которое тебя гложет.

— Психологом заделался? Ты не праведник, напомню тебе.

Она усмехается, но в глазах на секунду мелькает что-то болезненное.

— А я и не пытаюсь им быть, просто анализирую, почему ты так легко под всех ложишься. Я бы для своей дочери точно такого бы не хотел.

— Ну да, ты же хороший папочка. А знаешь, что мой папочка со мной делал?

Я сжимаю челюсти.

— Не хочу, Ксюш. И тебе стоит забыть, иначе однажды это тебя сожрёт, — отворачиваюсь и иду к Даше, которая настолько занята подругой, что даже не заметила причину нашего развода.

Я встаю за ней, кладу ладонь ей на спину, киваю Саше.

— Привет. Ну вы, конечно, молодцы. Когда рожать?

— Да вот-вот, на днях поедем в роддом ложиться.

— Ты тоже? — смеётся она. — Почему мы-то?

— Ну палата у нас общая, так что мы, — прижимается ко мне Даша, и я чувствую, как она чуть тяжелее опирается на меня.

Ведущий на сцене поднимает руку, микрофон блестит в свете прожекторов.

Он объявляет начало концерта в честь открытия благотворительного центра и приглашает Дашу на сцену, чтобы поприветствовать руководиеля и идейного вдохновителя. Зал взрывкаетеся аплодисментами, кто-то свистит, кто-то снимает на телефон, и Даша, краснеяя и смузщаясь, идёт на сцену.

Я смотрю, как она поднимается по ступенькам: одна рука у неё слегка придерживает живот, другая тянется к протянутой руке ведущего.

Она толкает речь, благодарит спонсоров, меня, мать, подругу, дочь, всех сотрудников, что стали частью команды, рассказывает предысторию создания и намеченные планы, несколько историй спасённых с основания детей, попавших в беду. Люди в зале то смеются, то замирают, кто-то украдкой вытирает глаза, кто-то кивает в такт словам.

Я всё это слушаю с большим интересом, почти с гордостью, ровно до момента, когда с лица Даши сходят краски, а речь становится не такой уверенной и порывистой. Она делает паузу чуть дольше обычного, пальцы сильнее сжимаются на микрофоне, плечи будто чуть оседают.

Я иду сквозь толпу, обхожу пару столиков, дёргаю подбородком ведущему, давая знак забирать управление в свои руки. Он быстро подхватывает, переводит внимание на спонсоров, на программу концерта.

Даша идёт ко мне уже пошатываясь, сглатывает, рукой невольно касается живота.

— Что-то душно стало, — она выдыхает, и я тяну её вниз со сцены и увожу из зала, в сторону коридора, подальше от музыки, света и чужих взглядов.

— Ещё бы.

У меня ладони влажные, сердце колотится.

— Как я справилась?

— Превосходно, — отвечаю и тянусь к ней, хочу её поцеловать, успокоить, но она вдруг резко сгибается пополам и стонет сквозь стиснутые зубы.

— Марк… Сумка где?

— В машине.

— Звони Эле, мне кажется, пора.

Глава 83. Дарья Александровна

Я почти не помню, как всё случилось. Всё превратилось в сплошной белый свет, в крики, в руки, в боль, которая накатывала волнами и отступала лишь на секунду, чтобы вдохнуть, и снова била, выкручивала нервы в тугой комок, выжимала из меня последние силы. Эля была рядом, её ладонь лежала на моей, она шептала что-то тёплое, успокаивающее, но я только качала головой, молила, чтобы всё поскорее кончилось, чтобы перестало рвать на части. Несколько раз меня просто выключало: свет гас, и я проваливалась в темноту, а потом опять вспышка, опять руки на животе, опять «тужься, Даша, ещё чуть-чуть, он идёт».

И вдруг крик. Тонкий, злой, живой. И в этот момент весь мир потерял краски: всё стало серым, белым, больничным, кроме одного яркого, невероятного пятна, моего малыша. Его положили мне на живот, всего на пару секунд, тёплый, мокрый, скользкий комочек с тёмными волосами, и я разревелась так, будто внутри меня прорвало плотину. Слёзы катились сами, я не могла их остановить, не хотела, просто рыдала от счастья, от облегчения, от того, что он здесь, мой, живой.

Чувствую мягкое касание к плечу. Поворачиваю голову, Марк. В глазах у него что-то мокрое, он быстро моргает, отводит взгляд, но я успела увидеть. Глупо, но сердце сжимается от нежности.

Малыша уносят. Я лежу, пустая, разодранная, но невероятно полная одновременно. – Пятьдесят четыре сантиметра, три шестьсот семьдесят. Настоящий богатырь, – возвращают мне свёрток, и я впервые произношу вслух: – Владик… Имя ложится на язык как-то особенно вкусно. Вадюша.

Меня вычищают, зашивают, переводят в палату. Марк уже там. Успел переодеться в домашнее, развалился на соседней кровати, будто всю жизнь здесь прожил.

– Ты смотрю, чувствуешь себя как дома? – А мне для этого много не надо. Только ты.

– Ну я бы не сказала, что сейчас я «не много», – пытаюсь пошутить, но живот тут же напоминает о себе острой вспышкой боли.

Он смотрит на меня, лежащую, беспомощную, и в глазах такое тёплое, настоящее беспокойство, что внутри всё переворачивается. – В какой-то момент я думал… – Не говори ничего, – перебиваю. – Твои переживания всё равно не сравнятся с тем, что я сейчас чувствую. – Как после секса? – Нет… Даже не сравнить. Скорее, как когда мы сходимся после очередного расставания. Только в миллион раз сильнее. – Ой, нет, Даш, давай лучше ещё ребёнка родим, потому что расставаться я больше не хочу.

– Да кому ты теперь нужен, старик многодетный, – шепчу, и мне смеяться больно, но всё равно улыбаюсь.

– Я уже всем позвонил, но завтра жди нашествия. А Влада скоро принесут? – Через несколько часов. Сказали мне отлёживаться и готовиться не сидеть несколько недель. – Лёжа ты мне нравишься даже больше.

– О, боже, заткнись, – утыкаюсь лицом в подушку и наконец проваливаюсь в сон. Лёгкий, без сновидений, такой глубокий и приятный, что просыпаюсь почти полной сил, если бы не резкая, рвущая боль между ног.