Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела

Беспомощный.

Инвалид.

Слова били гвоздями, одно за другим, вбивались в голову, в сердце, в нутро. Он повторял их про себя, и с каждым повтором мир вокруг становился все темнее, теснее, холоднее. За перегородкой стонал сосед, где-то в коридоре щелкали шаги медсестры, а он слышал только эти слова.

Он сам виновен в этом. Он сам все разрушил. Он сам все разбил. Была дочь — стала убийца. Была жена — стала кукла. Была та, кто могла принести ему свет, — и он уничтожил ее. Череда ошибок, которая закончилась здесь, на этой узкой больничной койке.

Никогда он больше не подойдет к Лоре.

Уедет.

Хоть куда — подальше отсюда.

Подальше от Лизы, которую больше не мог видеть. От боли, которая рвала грудь. От Лоры…

От ее синих глаз. От жалости в них. Или отвращения.

Этого он не перенесет.

Тело начало снова сотрясаться в ознобе. Стало холодно, невыносимо холодно. Зуб на зуб не попадал, челюсти стучали так, что отдавалось в голове. Кожа покрылась мурашками, тонкий больничный плед не спасал, лишь лип к вспотевшему телу.

Он пытался согреться, прижаться к матрасу, подтянуть к себе одеяло — и не мог. Руки были ватными, неподъемными. Кости ломило с такой силой, будто кто-то выворачивал их изнутри.

Волна боли накатывала одна за другой, накрывала с головой, не давая вдохнуть. Виски распирало, глаза горели, словно в них насыпали песка. Дышать становилось все труднее и труднее — воздух был тяжелым, вязким, каждый вдох вызывал кашель и новый приступ боли в ребрах.

Лихорадка держала его в железных тисках, и казалось, что вместе с телом горит и распадается разум.

Мысли стали спутанными – он снова погружался в собственный хаос.

59. Разговор по душам

Проснулся поздно – солнце уже скользило мягкими лучами по обшарпанным стенам и обшарпанному же линолеуму пола. Тяжело вздохнул, не открывая глаз, прислушиваясь. Глаза болели, даже закрытыми, воспаленные, сухие. Дыхание вырывалось резко, с тихим всхлипом.

В палате чувствовалось какое-то движение, на лицо упала чья-то тень.

Он заставил себя приоткрыть веки и увидел расплывающийся силуэт, стоящий рядом. Лицо утонуло в светлом мареве, черты таяли, будто он все еще смотрел сквозь бред.

Фигура осторожно поднесла к его рту пластиковый стаканчик с трубкой. Он жадно прильнул к прохладной воде, почувствовав, как оживают губы и горло.

Моргал, пытаясь удержать видение, не уверенный, что все еще не находится во власти кошмаров.

— Марина?… Марина Ильинична? — выдохнул он хрипло, сам не веря своему голосу.

— Проснулся, спящий красавец? – услышал насмешливый голос, и рука женщины вытерла ему лицо мягкой салфеткой, несколько капель воды попали на подбородок и шею. – Нет, Рома, это не бред, не глюки и не ЛСД, это действительно я. Вытираю тебе, паршивцу, твою разукрашенную физиономию.

Роман моргнул, силясь сфокусировать взгляд, не уверенный, что видение не растворится вместе со слабым светом палаты.

— Что… — губы едва сложились в слово, дыхание сорвалось на шепот.

— Напугал ты нас, зараза, знатно, — женщина поправила одеяло, взбила подушку и аккуратно подложила ее под его затылок. — Сначала четыре дня в реанимации, а потом и здесь тебя, засранца, разнесло. Три дня температурил.

Он никак не мог собраться с мыслями: в голове стоял гул, виски ломило, тело ныло, мышцы дрожали. Все вокруг казалось зыбким, ненастоящим. Меньше всего на свете он ожидал увидеть рядом с собой Марину Свиридову.

— Лора… — прошептал он, цепляясь за единственное, что имело значение. — Как Лора?..

— Ну… — вздохнула Марина, поправляя на нем одеяло, — в целом лучше, чем ты. Синяки, ссадины, гематомы, легкое сотрясение, выбитое плечо — уже вправили, и связки порваны. Самая трагедия века — сколотый зуб. Так что визит к стоматологу теперь за тобой. И вставную челюсть Амалии купишь.

— А… — он едва шевельнул губами.

— Хочешь спросить, при чем тут тетя Мали? Ну, Лоре пока рано, а такой случай не использовать — грех. Пусть Амалия порадуется, ты ж не лишишь бабушку ее последней радости — молодого кобелька на вставную челюсть развести? — Марина смотрела на него насмешливо и одновременно мягко, не так, как смотрела всегда. – А, да забыла, ну и Лорке я лично два пидсрачника отвесила, за то что тебя она не послушалась. Отлупила бы, конечно, но велика кобиляка, уже не прокатит. Согласен?

Роман не знал, плакать ему или смеяться. В уголке глаз снова застыла капля, которую Марина тут же стерла салфеткой.

— Почему…. – слова давались с трудом.

— Почему я здесь? – Марине не нужно было уточнять, она прекрасно понимала его без слов. – Да потому что Лора, в этом случае, через пару часов бы свалилась рядом с тобой и откачивали бы потом в соседней палате.

Роман заморгал быстро-быстро, сдерживая подступивший ком в горле и боль в носу.

— Она три дня от тебя не отходила, скандал учинила – в реанимацию то ты ей запретил заходить. Вот скажи, у тебя, взрослого мальчика, мозги где?

— Л… лиза… мне сказали… Лиза….

— Да твою ж мать! — выругалась Марина, хлопнув салфеткой о прикроватную тумбочку. — Я же говорила этим идиотам — вашему Боре и моей дочурке, — что это самая дебильная идея: сказать, будто она твоя дочь. Нет ведь, уперлись — «так проще будет к тебе попасть». Ну и что? Попали… Она тут четыре дня жила под дверями, а потом еще три — рядом с тобой.

За стеной бормотал сосед, где-то дальше в коридоре брякнула каталка, но для Романа мир сузился до этих слов.

— Так вот и получилось, что утром тебе стало лучше, температура спала, я пришла и ее заменила – она тебя одного оставлять не хотела. Пришлось временно стать и.о. Лоры. Ты, надеюсь, не против?

Ответа вопрос не требовал. Роман силился осмыслить все, что происходило вокруг него и не мог.

Лора… Лора была все время рядом. На расстоянии руки… значит знает, видела. Значит…

Сердце застучало с огромной скоростью.

— Не вздумай, Рома! – Марина прищурила глаза и поджала губы, точно прочитала его мысли. – Слушай меня, паршивец. Сам бог нам дал время поговорить, и скажу тебе один раз, второго не будет. Я по-прежнему считаю, что ты мою дочь не заслуживаешь. Я по-прежнему считаю, что ты для нее староват и…. да черт возьми, столько мужиков на свете! Но! Она тебя любит. Она тебя выбрала. Ты добился своего, поганец, – я тебя поздравляю. И я не стану выбор дочери осуждать. Потому что люблю ее больше всего на свете. Я не прощу тебя, Роман, за то, что ты сделал. Но я… — она сглотнула, — благодарна тебе, за то, что ты сделал. Ты… спас мою дочь. Ты ее мне сохранил. И если бы ты умер… она умерла бы вместе с тобой. Поэтому слушай, слушай и вникай, мальчик! Сейчас у тебя есть непреодолимое желание Лору оттолкнуть. Ты жалеешь себя, ты считаешь, что сейчас ты – инвалид, что она не выдержит этого, что она перестанет любить. Так вот выбрось это из своей дурной башки раз и навсегда. Она не из жалости от горя и боли почернела, она не из жалости три дня над тобой тряслась и утки выносила. Она не из жалости тебе простыни меняла. Она тебя любит! И подонки тебе не член и не голову отрезали – самые востребованные конечности, а всего лишь ногу! Ничего, у тебя еще одна есть, подумаешь недокомплект! Ты не имеешь права ее сейчас предавать. Не сейчас, Рома! И никогда. Понял? Я… я смирюсь и ни слова больше ей против тебя не скажу, так что не подведи меня, старый мерзавец! И когда она придет, а она примчится через пару часов, уверенна в этом, обнимешь ее и не оттолкнешь. Понял меня?

Роман лежал молча. Слова Марины обрушились на него, как ледяной душ, пробили броню жалости к себе и отчаяния. В груди все еще сжимало болью, сердце колотилось, но вместе с болью в нем теплилось что-то новое — крошечная искра, похожая на надежду.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором мелькали образы — Лора, ее смех, ее руки, ее синие глаза. И теперь — да, в них могла быть жалость, но сквозь нее всегда светилась любовь. Настоящая, упрямая, та, которая держит сильнее любого лекарства.