Не та сторона любви (СИ) - Костадинова Весела

Брови Романа поползли вверх – такого от своей Алоры он не ожидал.

— Что остановило? – спросил ровно.

— Ты. Подумала, что, если ты выживешь – не простишь меня.

Роман не стал спорить. Вместо слов он притянул ее к себе, обнял, прижал к груди, поцеловал в волосы, стирая этим поцелуем ее признание, обнуляя его, как будто оно никогда не прозвучало.

— Тот сукин сын, которого ты уложил, — сказала Лора чуть тише, — он уже дает признательные показания. Ром, Борис Иванович держит руку на пульсе, сам пинает следователей. Не даст замять.

— Демин постарается ее отмазать, — заметил Роман. — Он не любит мою дочь, но она носит его фамилию и его ребенка… Но не дай бог эта парочка подойдет к нам ближе, чем на тысячу километров. Алексей это знает, Лора, он звонил мне. Похоже, выходка Лизы и его повергла в шок.

— Но… что ты… — она хотела спросить, но он перебил ее с мягкой усмешкой.

— Ты сейф открывала, любимая?

— Нет… — удивленно покачала головой.

— Ну, — уголки его губ дрогнули, — значит, пару сюрпризов я тебе преподнести еще смогу.

Лора потерлась щекой о его грудь, как довольная кошка, разве что не мурлыкая от нежности.

— Лори…

— Мрррр?

— Я хочу…. Переезжай ко мне…. Даже пока я в больнице. Если тебе квартира не нравится – найдем что-то другое…. Но она ждет хозяйку.

Лора снова покраснела и спрятала лицо у него на груди. Роман почти физически почувствовал, как полыхают ее щеки.

— Рома… я…. ну пару раз я уже…. Ночевала…. У тебя.

— Понравилось?

— Очень. Диван удобный.

— Кровать в спальне лучше. Проверь сегодня ночью.

Лора снова засмеялась и осторожно, стараясь не причинить боли, поцеловала в шею. По коже Романа пробежали мурашки удовольствия. Она заметила. Поцеловала еще раз, усиливая ощущения. Роман подавил тихий вздох, ощущая и радость от ее экспериментов и приятное тепло, распространяющееся по телу, доказывающее, что он – жив.

Жив, хоть и через боль, через стиснутые зубы, пот и злость. Жив, потому что не имеет права сдаваться, когда не сдается хрупкая, маленькая женщина рядом с ним. Неделя, другая, третья…. Деревья сбросили листву, в воздухе закружили редкие снежинки, но еще чаще шли дожди, ветер с Балтики приносил солоноватый воздух. Она была рядом – приходила, когда он спал, уходила, когда засыпал.

Лора словно стала частью этого закрытого больничного мира. Она помогала не только ему — ее теплое слово, улыбка и простая человеческая поддержка становились спасением для других пациентов. Ее не пугали ни запахи лекарств и чужого страдания, ни вид открытых ран, ни грубые, раздраженные слова людей, измученных болью. Только теперь Роман видел ее такой, какой знали раньше лишь самые близкие друзья и сотрудники приюта: Алора раскрывалась перед ним с неожиданной стороны, спокойной, сильной, стойкой.

Были моменты, когда они хохотали до слез – например, когда отвозя его в душ, она поскользнулась на мокром кафеле и рухнула прямо в лужу воды – больничная душевая давно не знала ремонта. Мокрая, рассерженная, фыркающая и шипящая, она выглядела одновременно и комично и трогательно. Или когда она, под курткой на пару часов принесла ему Лоло – кошечка сразу же забралась под одеяло и прижалась к хозяину – вот и говорите после этого, что это гордые и независимые существа. Лору не выдал никто: ни медсестра, пришедшая делать укол, ни сосед по палате, который только покачал головой, пряча усталую улыбку, ни охранник при входе, который просто отвел глаза.

Были и другие моменты, когда оба едва не плакали. Когда Романа мучили фантомные боли, доводившие до исступления. Когда он впервые упал, пытаясь переодеться, и не смог подняться без посторонней помощи. Когда в приступе бессильной ярости разбил телефон о пол, лишь потому что осознал — он больше не тот, каким был раньше, и многое ему теперь недоступно.

Лора была рядом: гладила вторую ногу, стараясь переключить его внимание с той, которой больше не было, укладывала в постель, помогала переодеваться, растирала занемевшие от долгой неподвижности плечи и спину, внимательно следуя указаниям врачей. Молча собрала остатки разбитого телефона и вышла из палаты. Роман чуть не взвыл, проклиная себя. А она вернулась через два часа, купила новый телефон и принесла ему вместе с ноутбуком и кучей поручений от его начальства как в Латвии, так и Калининградском офисе. Не дала сидеть без дела, заставила начать работать снова – Романа заждались в компании. Ему стало стыдно, настолько стыдно перед ней, что он запретил себе жалость раз и навсегда. Но Лора и тут его остановила. Говорили весь вечер и половину ночи, раскрывая друг перед другом страхи и неуверенность.

Борис Иванович приходил два-три раза в неделю, приносил сплетни и новости, его дочка, Варя, забегала к Лоре почти каждый день, притаскивая пирожки и булочки, которые пекла ее мать. Обе много общались, Лора стала видеть в юной девушке почти что приятельницу. Марина периодически подменяла дочь в больнице, давая той возможность отдохнуть и привести в порядок дела. Сначала Роман протестовал, однако понял, что Лора боится. Банально боится оставить его одного и гораздо спокойнее, если за ним присматривает ее мать. А та спуску ему не давала, много нового в свой адрес он узнал от Марины Ильиничны.

Пришла и Амалия Львовна. Вплыла в палату с королевским видом и тут же отчитала заведующего отделением за паутину в углах и неприятный запах в коридоре.

Тот только открыл рот от изумления, пытаясь найти достойный ответ, как женщина, с королевской грацией подняв одну ручку, изящно махнула в сторону выхода.

— А теперь можете быть свободны, молодой человек, — отпустила его и тот молча послушался. – А вам, Ромочка, я принесла пирожки. Сейчас вам нужен покой и хорошее питание.

Роман молча взял принесенный подарок.

— Знаю я как тут кормят, — повела носом женщина, — вы кушайте, кушайте…

Роман посмотрел на Лору, та, едва сдерживая смех, едва заметно покачала головой.

— Не надо…. – прочитал он по губам. – Не пробуй….

И откусил кусочек под пронзительным взглядом Амалии.

Прожевал.

Проглотил.

Что ж…. теперь ему стало понятно, кто научил Лору варить ему убойный кофе, от которого он загибался пол года.

Доел пирожок. Мужественно.

— Амалия Львовна, я тоже голодная, — жалобно простонала Лора, глядя на Романа сквозь слезы и смех, протянув руки к его пакету.

— Деточка, тебе я тоже напекла, держи, — та извлекла из сумки еще один пакетик.

От смеха лег уже Роман.

Плача жевала Лора.

Потом оба долгое время провели в другом месте, и молча боялись посмотреть друг на друга, сгорая от стыда и смущения.

— Мда…— Алора поправила одеяло и присела на кресло, поджимая ноги к животу, — она потрясающая женщина, но готовит…. Как Ганнибал Лектор.

— Ну… — желудок Романа издал подтверждающий звук, — тот хотя бы делал это вкусно. Просто ингредиенты были… неподходящими.

— Да боже мой… — Лора снова выбежала из палаты, прижимая руки к животу.

61. Домой

Его выписали в начале декабря, когда город уже жил в предчувствии праздника: витрины заливало золотым светом гирлянд, на улицах ставили ели, пахло мандаринами и сдобой. Врачи говорили, что выздоровление идет хорошо — не быстро, но и не медленно. Роман кивал, соглашался, но в душе не чувствовал удовлетворения.

Он мог сделать несколько шагов на костылях, но сил хватало ненадолго — спина ныла, бедро горело болью, оставшаяся нога уставала, неся груз за двоих. Передвигаться в кресле было еще тяжелее: каждое движение воспринималось как напоминание о том, что он не такой, каким был. Унизительно, горько. Но он не спорил — ни с врачами, ни с Лорой.

Все чаще вставал вопрос о протезировании. Лора днем и ночью шерстила сайты зарубежных клиник, выписывала адреса, сравнивала технологии, искала варианты, где могли бы подогнать протез идеально. Она спорила с консультантами, отправляла письма, разговаривала по телефону — словно у нее самой на кону стояла жизнь. Но врачи настояли: до новогодних праздников вопрос все равно будет отложен. Организму нужно время, рана должна окончательно зажить.