Сын на секунду замирает.
Его грудь тяжело вздымается. Он смотрит на нее с таким презрением, что, кажется, сейчас ударит и ее.
Потом его взгляд медленно опускается на меня.
Лежащего и не пытающегося ответить на его удары.
Сын поднимает на меня взгляд. Полный разочарования.
Он хотел выплеснуть на меня злость, а я все-таки чувствую себя перед ними виноватым.
— Ты даже не боролся, — говорит он тихо. — За семью. За жену. За нас…
— Не боролся? Да он на вас, спиногрызов и иждивенцев, кучу лет потратил! — выскакивает вперед Эмилия, толкнув Петра в грудь ладонями. — Хватит пытаться совать отцу палки в колеса! Он достоин быть счастливым! Он имеет на это право! Имеет право брать все, что пожелает! Все, о чем мечтает.
— Это тебя, что ли? — облаял Петр. — Такую не брать… а просто подобрать — не проблема. Куда ни плюнь, попадешь в подобную соску!
— Петр, прекрати, — прошу я. — Ты злишься, и это нормально.
— Нормально?!
Петр снова смотрит на меня.
— Нормально было лицемерить?! Я теперь вспоминаю, как ты меня уговаривал сохранить семью, когда мы с Олей ругались, как собаки. Зачем тогда меня остановил от развода… Зачем? Зачем ты мне врал? Чтобы потом самому бросить семью?
Он имеет в виду тот кризис, когда у него с Олей были трудности.
— Ты тогда говорил о долге, о семье, о том, что нужно бороться. О мужской ответственности. О том, как нужно беречь женщину, которую ты выбрал. А сам? — смеется. — У самого рыльце в пушку.
Он наклоняется, сказав:
— У тебя, отец… Вся твоя жизнь… в том самом пушку. Ты, выходит, всегда маме изменял?!
— НЕТ! Не изменял. Ты не понимаешь…
— Да плевать я хотел! Плевать! Я отказываюсь понимать — ТАКОЕ! Отказываюсь от тебя, как от отца. Ты просто… биологический… материал!
— Ты… Как ты можешь?!
— А что не так? Ты сам сказал, по залету. Не хотел. Так что… Прощай! И не появляйся больше ни рядом со мной, ни рядом с братом или сестрой, ни рядом с нашими семьями, понял?!
Он стоит надо мной еще секунду, плюет сквозь зубы, разворачивается и уходит.
Я остаюсь лежать на холодном асфальте, слушая, как затихает звук его шагов. Эмилия что-то кричит, пытается поднять меня, но ее голос доносится будто издалека.
Сквозь боль в ребрах и налитую кровью щеку я чувствую только стыд. Он прав. Я даже не боролся, поддался искушению…
У всех за длительное время в браке накапливаются обиды и разочарование. И я позволил этому чувству разрастись.
Смотрю на Эмилию, внезапно поняв одно: она никогда не предлагала мне бороться за семью, за отношения. Узнав, что я женился по залету, она принялась раскачивать лодку и увещевать меня, что я должен быть честным.
— Взгляни в глаза тому парню из прошлого и спроси его, хотел бы он становиться семьянином? Отдал ли он свой долг семье? Может быть, даже отдал слишком много, отдал самого себя… — говорила она, и я кивал. — Брак ограбил тебя, высушил, испил силы до дна.
В тот период я только это и чувствовал: семья, обязанности, быт, долг, отпуск — но всегда такой, чтобы учесть пожелания и других членов семьи, подстроиться под какие-то графики, планы…
Всегда с оглядкой на других, а Эмилия предлагала мне выход: порвать и жить самостоятельно.
Жить так, как хочется…
Без оглядки.
Позволять себе быть настоящим, пробовать и ошибаться.
Убеждала, что только избавившись от навязанных уз, я смогу вдохнуть полной грудью.
Это звучало так сладко, что я начал видеть в своей семье и жене лишь обузу, сдерживающий фактор…
— Теперь ты понимаешь, что нужно порвать с ними окончательно? — спрашивает Эмилия. — Порвать и проучить!
— Помолчи, пожалуйста, — пресекаю я.
— Что?
— Помолчи, сказал! — бросаю с раздражением.
Плюю на асфальт кровью.
Быстро поднимаю взгляд и замечаю, как губы Эмилии дернулись, обнажив зубы.
Совсем не нежная девочка. Вампир, готовый вцепиться в глотку.
Потом она понимает, что я на нее смотрю, и мило улыбается.
— Прости, Любимый. У меня просто нервы сдают. Я так долго тебя ждала… — всхлипывает. — Я так тебя люблю!
Глава 14
Она
Солнце припекает спину, пахнет землей, талым снегом и прошлогодней листвой.
Мы со средним сыном разбираем старую теплицу.
Пластик трещит, железо скрипит.
Физическая работа — единственное, что немного заглушает постоянный гул в голове. Руки заняты, мысли, если очень постараться, можно отвлечь на выдергивание ржавых гвоздей.
Даниил работает молча, сосредоточенно. Он всегда был больше мастером дела, чем слов. Сильные руки, уверенные движения. Так похож на отца, до горького кома в горле.
Он выпрямляется, вытирает лоб тыльной стороной руки, смотрит на груду хлама, в которую превратилась старая теплица. Сбоку лежит материал для новой. Давно хотела поменять, а у мужа все руки не доходили. Теперь я понимаю, что у него не руки не доходили, у него просто не было желания этим заниматься.
Сын разжигает костер из старых деревяшек и бросает в огонь укрывной материал.
— Значит, развод? — спрашивает Даниил, наконец, глядя куда-то в сторону яблони, а не на меня. — Слушай, мам, а что с этой яблоней? Сколько лет растет, так ни разу и не плодоносила, кривая какая-то, больная.
— В последний год совсем захирела, — соглашаюсь я. — Давно мы ее вместе с отцом твоим посадили. Уже несколько лет прошло. Все рука не поднимется избавиться от этого дерева. А знаешь… Наверное, пора.
— Правда, что ли?
— Да сколько можно его выхаживать? — бросаю в сердцах. — Так что выкорчевать его надо.
— Ладно, посмотрю, что можно сделать. И ты насчет развода так и не ответила.
— Да. Развод. Условия хорошие, — отвечаю ровным голосом, будто рассказываю о погоде. — Адвокат действительно сказала, что Никита не стал скупиться. Дом и машина останется мне. Еще те две квартиры в городе, однушки, которые я сдаю. Деньги… Что ж… хоть в этом он меня не обманул, — усмехаюсь, и это звучит горько и невесело.
Стираю слезинки, выступившие от едкого дыма, поднимающегося от костра из старых досок.
Я не плачу, это дым кусает глаза.
Средний сын молчит, перекладывая инструменты с места на место.
— Может, там не все так просто? — осторожно предполагает он. — Может, у него был кризис? Или вы… что-то упустили?
Я останавливаюсь, сжимаю в руке перчатку.
Он ищет оправдания. Логику.
Пытается вписать этот хаос в понятные рамки.
Потому что иначе рушится его собственная картина мира.
— Ты любишь отца, и он останется тебе отцом. Несмотря ни на что, несмотря ни на какие обстоятельства, — говорю я мягко.
Но он не сдается. Его собственные обиды и вопросы прорываются наружу.
— Несмотря на то, что он этого не хотел? — восклицает он в сердцах, бросая на землю маленькую ручную пилу. — Ты его в заложниках держала, что ли?! Бред какой-то! Вынудили его жениться! Кто вынудил-то?
— Не знаю, Дань. Мне было семнадцать, когда я забеременела Петром. Свадьбу сыграли очень быстро.
— А ты у бабули не спрашивала?
— Что? Нет… Не спрашивала. Зачем? Тогда я была влюблена и мне хватило того, что он позвал меня замуж, пообещал заботиться обо мне и малыше. Это и была моя правда. Много-много лет. Я и подумать не могла, что он тяготился в этом браке. А сейчас… Я не вижу смысла спрашивать. Даже если мой отец, царство ему небесное, надавил, то что это изменит? Столько лет прошло… Ник мог бы… Не знаю… Сказать раньше и…
— И бросить всех нас?
— Дань, я не знаю, честно! Не знаю, как было бы лучше! Но я точно знаю, что я все свое сердце, все свою душу в эти отношения вложила.
Я не знаю, как было бы лучше: если бы он оставил меня с детьми?
Или остановился на одном?
Зачем это все было?
Говорил, что любит, а теперь оказывается, что ему было тесно в этом браке, что он был навязан.
Даниил пытается понять.
