— Всё хорошо, мам. Не волнуйся.
Юля не дома. Это я замечаю по чужим обоям. Но Стаса не вижу.
— Прости меня, что так получилось.
— Что ты, мам. Это не ты виновата.
Я. Я виновата. Потому что не посмотрела!
У меня начинает болеть голова, и я перевожу тему:
— Ты ела?
Вчера Юля не могла съесть ни крошки. То, что тётя Галя её накормила бы, я не сомневаюсь. А вот в Ларионове, к сожалению, я не могу быть так уверена.
— Конечно! Суп, «гусеницу» с картошкой и два киселёчка!
Ого! И первое, и второе, и… Что? Гусеницу?!
— Юля, к-какую гусеницу?
— Жирную! — доносится мужским голосом, который я узнала бы из тысячи.
Значит, Стас рядом.
Но даже присутствие Ларионова, пусть и на заднем фоне, меня волнует не так, как то, какой дрянью он накормил моего ребёнка!
— Мам, она такая вкусная! — Юля с восторгом делится со мной своими впечатлениями, а меня от её рассказа пробирает дрожь.
Я слишком ярко представляю себе мерзкую личинку! Господи, какая, к лешему, гусеница?! Ларионов совсем из ума выжил?
— Правда, я всю не смогла съесть, и мы поменялись, — дочь добивает меня окончательно. — Я отдала половинку своей «гусеницы», а мне достался ещё один кисель. Он вку-у-усный-превкусный. С ягодками!
Бросаю вопросительный взгляд на Есению, но та пожимает плечами, что не в курсе этого.
— Юля. Что. За. Гусеница? — спрашиваю, борясь с подступающей тошнотой.
— Мохнатая, — доносится «из-за кадра» с явной издёвкой.
— Да ну нет! Он шутит, мам! Это шашлычок такой. Он как гусеничка был, а помидорка с глазками — это голова.
Василькова давится смехом, стараясь не проронить ни звука.
Шашлычок. Как гусеница. И помидорка с глазками. Блеск!
Убила бы Ларионова!
— Мам, тут с тобой папа поговорить хочет…
— Нет! — отвечаю слишком поспешно, на что Есения демонстративно закатывает глаза.
Что опять не так? Я не готова сейчас с ним разговаривать! Моя злость на Стаса настолько велика, что я не сразу обращаю внимание, как легко Юля назвала его папой.
Тётя Галя научила её этой лжи, чтобы Юля сама сказала Виктору, что поедет к папе.
Дочка поворачивается и говорит куда-то в сторону:
— Мама пока не хочет разговаривать. Она сейчас не очень хорошо выглядит.
О, боги! Юля! Что ты такое говоришь! При чём здесь то, как я выгляжу?
Есения одобряюще кивает головой, всем своим видом показывая, как она гордится таким ответом.
— Хорошо, — снова слышу тот же голос, от которого меня начинает штормить.
Стас произнёс всего три слова, а меня накрывает так, словно зашвырнуло в самый эпицентр бури!
Глава 12
Радует, что Ларионов не видит, как кровь отливает от моего лица. Но зато это видит Есения.
— Эрика! — звучит предупреждающе.
— Я в порядке.
Только я не в порядке. Я чувствую себя отвратительно. К горлу подкатывает тошнота, а голова гудит так, будто в ней прогремел взрыв, разворотив всё внутри. Дыхание учащено, а сердце готово выскочить из груди.
— Юлечка, рыбка моя, твоей маме нужно отдохнуть, — вмешивается Есения.
— Еся, нет… — возражаю, но выходит слабо.
— Да.
— Хорошо, — послушно соглашается моя детка. — Мамочка, я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю. — Превозмогая адскую головную боль, гляжу на экран, но лицо Юли расплывается перед глазами, и я прикрываю веки.
Мне понадобилось время, чтобы никак не реагировать на одно только имя Ларионова. Я запретила себе о нём думать, вычеркнув из жизни.
Он «напомнил» о себе позже, когда я родила дочь.
Порой я очень жалела, что не поставила в её свидетельстве о рождении в графе отец прочерк, или не написала выдуманное имя. Имя, которое не отзывалось бы эхом в моей голове, не вызывало бы мгновенную, хоть и тщательно скрываемую, дрожь. Имя, которое не ассоциировалось бы с той бурной, короткой, и, как оказалось, такой разрушительной главой моей жизни.
Я научилась говорить «отец Юли», как говорят о погоде, о пробках, о чём-то совершенно нейтральном и не имеющем ко мне никакого отношения. Но внутри всё равно что-то сжималось. Словно я пыталась удержать в кулаке песок, и он, предательски ускользая, царапал кожу.
Внутренняя честность и противная сознательность, понимание, что ложь — это плохо, не позволили мне записать отцом другое имя. Но я никогда не думала, что мне придётся снова столкнуться с Ларионовым, к тому же при таких обстоятельствах.
— Вот чего ты так разволновалась? Из-за гусеницы что ли? Так их едят в Мексике и Таиланде. Настоящих! А здесь всего лишь детский шашлычок. — Василькова встаёт на защиту Стаса, проверяя у меня пульс. — А у тебя из-за «гусеницы» пульс как у бегуна после марафона.
Только гусеница не имеет никакого отношения к моему учащённому пульсу.
Есения вызывает медсестру, и мне ставят ещё один укол.
— Эрика, тебе сейчас лучше поспать, и ни о чём… Слышишь меня? Ни о чём не думать, — повторяет.
— Подожди, — прошу, с трудом поднимая тяжёлые, словно налившиеся свинцом, веки. Боль отступила, но меня начало клонить в сон. — Еся, один вопрос.
— Какой?
— Как ты нашла его?
— Ох, ты ж, господи! Этот вопрос не может подождать до утра? Давай, ты сначала поспишь.
— Не может.
— Неужели, это так важно?
— Да. Я хочу знать. Сейчас.
— Ма́львина, ты ужасно невыносимая пациентка!
— Прости. Скажи, как ты нашла Стаса?
— На самом деле мне просто повезло. Его мать, Ларионова Лариса Антоновна, работает лаборантом в нашем рентген-кабинете.
Что-о?!
Глаза сами округлились от такого неожиданного поворота. Вот уж действительно, мир слишком тесен.
— Так ты с ней знакома? — Губы слушаются плохо, а мозг отказывается соображать, практически полностью отключаясь.
— Не то, чтобы тесно, но, разумеется, мы пересекаемся. Не часто, но бывает. Обычная баба. С гонором, правда. Не без этого. Кстати, я, кажется, и сына её видела, правда мельком. Знала бы я тогда, что он папаша нашей Юляшки… — Есения осуждающе качает головой. — Ох, Ма́львина, всё-таки ты та ещё партизанка!
— И что, ты её прямо вот так и спросила? — игнорирую очередной упрёк в мою сторону.
— Нет, конечно! Пришлось придумывать на ходу, пришла ли им повестка на сборы. Шокировала, естественно. Она растерялась и сначала сидела, как рыба без воды, а потом из неё просто полился поток информации. Она призналась, что ничего не знает, и что её сын сейчас живёт отдельно в новом микрорайоне, и рассказала мне чуть ли не всю его биографию. Тогда я поинтересовалась, как там район и какие цены на жильё, потому что тоже ищу квартиру для съёма. Вот она мне и сообщила, что в этом же доме, прямо над ним, сдавалась однушка. Но сдаётся она сейчас или нет, она не знает.
Неужели всё так просто?
— Еся, ты… Ты сказала ей… про Юлю?
— Знаешь, сначала я очень хотела её «обрадовать». Честно. Всё-таки она бабка как-никак. Но потом решила, что… Впрочем, это неважно, — отмахивается, явно не договаривая.
Я чувствую, что вот-вот отключусь, поэтому не настаиваю. Надо не забыть… Но что? Теряю мысль.
— Еся, что ты ей сказала? — требую повторить, потому что соображаю плохо.
— Ей — ничего. Я позвонила тёте Гале, назвала ей адрес Станислава и попросила оставить ему мой номер телефона на всякий случай. Всё. Сейчас спи. Потом будешь со всем разбираться.
— Не говори ей ничего, пожалуйста.
— Вот опять ты за своё! Сначала ты скрываешь дочь от отца, а теперь не хочешь, чтобы о ней узнала бабушка? Эрика, ну кто так делает?
— Я…
— Да, именно ты!
— Нет…
Я никого не скрывала.
— Знаешь, дорогая, при всём моём уважении к тебе и Юле, но Станислав не производит впечатление последнего мерзавца. Я не знаю, что между вами произошло, но уверена, он, наверняка, не остался бы в стороне, если бы знал о твоей беременности.
Слова Есении звучат приглушённо, словно пространство искажает звук.
