Мой дикий цветок - Муза Эрато

В памяти вспыхивают обрывки: похищение, Артём, его угрозы, приставания, жестокий удар по лицу. Прикасаюсь рукой к щеке — она всё ещё болит, пульсирует тупой болью.

— Доброе утро... Цветочек, — произносит Максим, не вставая с кресла.

Тут же вспоминаю его появление — точнее, спасение. И что могло бы быть, если бы не он.

— Доброе, — улыбаюсь в ответ, но тут же морщусь: — Ай! Оказывается, улыбаться пока ещё больно.

Задумываюсь на мгновение и решаю задать вопрос, который больше всего меня беспокоит: — Кто меня переодел?

Мысль о том, что, пока я была без сознания, мужчина мог позволить себе рассмотреть меня в нижнем белье — а если переодевал, то и касаться, — вызывает неловкость и лёгкий укол раздражения.

— Моя прислуга, Эля. Я не касался тебя, — Максим поднимает руки в жесте невинности. — Ну знаешь, инстинкт самосохранения. Не хочу, чтобы ты ещё в меня что-то воткнула или сожгла.

— Спасибо, — тихо отвечаю я.

— Но я очень хотел, — добавляет он вдруг, глядя прямо в глаза. Голос звучит спокойно, даже чуть насмешливо, но взгляд — серьёзный, изучающий.

Я замираю. Смущение накрывает меня впервые за долгое время — горячее, неожиданное, почти детское. Отвожу взгляд, делаю вид, что поправляю одеяло, хотя пальцы слегка дрожат.

— Тебе только что снился кошмар? — Максим смотрит внимательно, чуть наклонив голову.

— Эм, да, — я невольно поглаживаю ушибленную щёку. — Мне часто снится один и тот же сон. Я уже привыкла к кошмарам.

— Расскажешь?

— Не то настроение, может, в другой раз, — я отвожу взгляд. Нет ни малейшего желания говорить о моём сне с почти незнакомым человеком — тем более что это больная тема.

— Как ты себя чувствуешь?

В этот момент раздаётся стук в дверь. Входит женщина — я её уже видела: она приносила мне завтрак, когда я впервые здесь оказалась. В руках у неё поднос: чашка кофе, ароматная кесадилья с яйцом и беконом, свежие фрукты. Она ставит завтрак рядом со мной и молча уходит.

— Что это? — спрашиваю я, невольно втягивая носом аппетитный запах.

— Кесадилья с яйцом и беконом, — отвечает Максим с лёгкой улыбкой.

Пахнет невероятно. В моей деревне такие завтраки не ели — я даже не видела ничего подобного. Выглядит очень вкусно, но почему-то мне неловко есть прямо в кровати и при нём.

— Аглая, завтрак делают не для того, чтобы на него смотреть, — его едят, — мягко замечает Максим. — И постарайся в этот раз использовать вилку по назначению.

Он улыбается, но взгляд остаётся изучающим — будто он всё ещё оценивает меня, взвешивает, пытается понять. От этого взгляда по спине пробегает лёгкая дрожь.

— Вы будете напоминать мне про эту вилку до самой смерти? — хмурюсь я, но в голосе звучит скорее ирония, чем раздражение.

— Цветочек, прошу, не «выкай». Мне всего лишь тридцать, и ты не ребёнок. Может, перейдём на «ты»?

— А вы не называйте меня цветочком, и, может быть, тогда я перестану «выкать», — парирую я.

Максим чуть приподнимает бровь, в глазах вспыхивает озорной огонёк.

— Тогда выбирай: если я не буду называть тебя цветочком, ты станешь киской, — чеканит он, вставая с кресла и присаживаясь на край кровати рядом со мной.

Я на мгновение замираю, потом тихо смеюсь — неожиданно даже для себя.

— Ладно, цветочек так цветочек, — тут же соглашаюсь я.

Максим тоже улыбается — уже по-настоящему, без иронии.

— Я так и не поблагодарила вас, то есть... тебя, — я на мгновение замолкаю, чувствуя, как неловко звучат эти слова после всего случившегося. — Как ты узнал, где я? И что мне нужна помощь? Как ты оказался рядом?

Максим слегка откидывается на спинку кровати скрещивает руки на груди. Взгляд становится серьёзным, почти жёстким.

— Мои люди следили за тобой, — отвечает он спокойно. — Докладывали о каждом шаге. Я знал, где ты и с кем. И сразу отвечаю на твой немой вопрос: я не маньяк, понятно? Я не преследовал тебя — я обеспечивал безопасность. Я знал, что этот тип вернётся за тобой. И хорошо, что я был рядом. Тебе следовало принять мою помощь с самого начала. Как подумаю, что он мог с тобой сделать, — его голос срывается, кулаки сжимаются так, что костяшки белеют. Я замечаю на них свежие ссадины.

— Ты избил его? — спрашиваю я, не веря своим ушам.

Он молчит слишком долго, смотрит странно — будто взвешивает каждое слово.

— Нет! — я почти кричу. — Ты убил? Максим, он жив или нет?! — сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. Я в шаге от паники, дыхание перехватывает.

— Успокойся, жив он, — Максим говорит это твёрдо, почти равнодушно. — В больнице лежит, шлепок майонезный. Но я это исправлю.

— Не надо! — Я резко подаюсь вперёд. — Пожалуйста, только не надо никого убивать!

— Ты жалеешь его? — его голос звучит резко, глаза вспыхивают гневом. — Тебе напомнить, что он с тобой сделал и что собирался сделать?!

— Нет, я всё хорошо помню, — я опускаю взгляд, провожу рукой по краю одеяла. — И лучше бы забыла. Он получил по заслугам, но смерти я никому не желаю. И я не хотела, чтобы ты убивал кого-либо. Я очень полагаюсь на твою адекватность.

Максим резко встаёт, обходит кровать, делает шаг ко мне, опускается на корточки рядом. Его лицо совсем близко, взгляд пронзительный.

— Красавица, — говорит он тихо, почти шёпотом, — за тебя я и папу римского убью. Вот такой эффект... – делает паузу Макс, — ты на меня производишь.

Я замираю. Внутри всё сжимается от смеси страха и чего-то ещё — странного, непонятного чувства.

— Нет нужды, — ну и ну, вот это поворот. Смелое заявление. «Кажется, что этот мужчина меня уже ничем не сможет удивить».

— Я убью любого, кто к тебе дотронется. Я никому не позволю трогать МОЁ.

— «ОЙ»...

Макс

Ещё в первый же день, когда её доставили ко мне, я увидел — и понял: она станет моей. Этому нет объяснения, как это работает — не знаю. Но я точно понимал, чего хочу.

Я совсем её не знал. Более того, я злился: она нанесла немалый ущерб, и поначалу я думал: «Увижу — в банку закатаю». Но её женские чары ударили прямо в сердце, будто пуля. Я ещё никогда не был под таким впечатлением ни от одной женщины. Это преступление — быть настолько красивой.

А когда узнал её нрав — окончательно потерял голову. Недоступная, смелая, дикая и чуть-чуть сумасшедшая. Вот, оказывается, что мне было нужно. Решено: моя.

— Я убью любого, кто к тебе дотронется, — говорю я, не сдерживая эмоций. — Я никому не позволю трогать моё. Пусть привыкает.

— Вот только присваивать меня не надо! Я не трофей! Ты слишком много на себя берёшь! Ну и наглость! — она вскидывает подбородок, глаза сверкают гневом. Наивная — думает, что что-то решает.

— Ешь, завтрак стынет, — спокойно отвечаю я.

— Кажется, я уже сыта! — злится она, морщит нос, как ребёнок.

Обаятельна во всех проявлениях своих эмоций. Ну просто само совершенство.

— Ешь, — повторяю твёрдо, — если не хочешь, чтобы я накормил тебя сам.

Я знаю, что она давно не ела. Ей нужно восстановить силы. Ещё не хватало, чтобы она умерла тут в голодном припадке.

— Мне считать до пяти? — добавляю с лёгкой угрозой в голосе.

Наконец она берёт вилку. В глазах — чистая ненависть ко мне. Начинает есть.

Медленно жуёт, выражение лица меняется. Гнев тает, на смену ему приходит что-то другое. Она закрывает глаза и тихо стонет, будто от наслаждения.

Этот звук Я бы сейчас всё отдал, лишь бы услышать его ещё раз. Кажется, она в экстазе от простого завтрака. Надо будет кормить её чаще.

Я наблюдаю за ней, и внутри чтото теплеет. Впервые за долгое время я чувствую не только желание обладать — но и заботу. Странное ощущение.

— Цветочек, я начинаю ревновать тебя к ккесадилье. Ходелась, чтобы такая реакция у тебя была только на меня, — она резко открывает глаза и краснеет.

— Это вкусно, очень, — говорит она, слегка смущаясь. Я замечаю, как ей неловко. — Почему «цветочек»? У меня есть имя.