Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Первые впечатления европейцев о Руси сводятся к определению, что это — «особый мир». Свежему взгляду иностранца были хорошо видны элементы монгольского — азиатский деспотизм и почти азиатские одежды на троне христианского царя. Русь была христианской, но ее христианство, принесенное Византией, было суровым, иерархическим, аскетическим, с элементами мистики, чем значительно отличалось от западных форм христианства, культивируемых от Италии до Швеции. Также бросалось в глаза двоеверие народных масс — христианские сбряды сочетались с языческими верованиями, никуда не ушедшими с Великой Русской равнины: они явственно и отчетливо ощущались в народной жизни, в быту русских. Иностранцы встретили в Московии религиозность, равной которой не было на Западе. В самой восточной христианской стране можно было без труда обнаружить нечто похожее на эксцессы инквизиции, но без всеобщей истовости и фаталистического самоотвержения; русские видели мир как бы через православную икону. Суровый народ пребывал то в раздолье масленицы, то в тяготах Великого поста, в его жизни чередовались покорность и бунт; он отличался жестокостью, но в то же время доверчивостью, беспечностью, внутренней добротой, незлобивостью.

Некоторые западные путешественники оставили весьма нелицеприятные описания Московии как «грубого и варварского королевства» с жестокими нравами. Эта характеристика частично определялась самоуверенностью западного человека, а частично была вызвана взаимным непониманием: русским западный мир также не казался идеальным. Первый русский посол в Англии, посланный Иваном Грозным, также нарисовал малоприглядную картину островного королевства, используя буквально те же слова, что и его английский коллега в Москве: «Грубый и прожорливый народ» [49].

Основной в русском характере, типе особого цивилизационного развития, можно назвать психологическую синусоиду, которую много позже поэтично определит Г.В. Державин («Я царь, я раб, я червь, я Бог…»). Важно отметить то психологическое различие, которое, хотя и несколько ослабло с веками, но тем не менее составляет основное отличие стабильно-рационального Запада от более возбудимой человеческой общности — Руси, готовой и на великий труд, и на разоренье.

Первая русско-западная проблема, обсуждаемая Иваном III с боярами, заключалась в том, можно ли допустить папского легата с серебряным литым распятием в княжескую столицу — Москву. Воспротивившийся такому кощунству Московский митрополит объявил великому князю, что в случае оказания римскому посланнику официальных почестей, он покинет столицу: «Не только видеть, но и слышать нам о том не годится; кто чужую веру хвалит, тот над своею верою ругается» [49]. Представитель Запада немедленно предложил Московскому митрополиту сразиться в мире отвлеченных идей. Последний в споре об истинной вере выставил против легата некоего книжника поповича Никиту. На аргументы книжника легат счел более благоразумным ответить, что не имеет с собой необходимых книг и это препятствует полновесному теоретическому спору. Одиннадцать недель пребывания в Москве убедили римского легата в том, что надежда на подчинение русской церкви Папе Римскому достаточно эфемерна.

Ошибся Папа Римский и в расчете на прозападную ориентацию царицы Софьи Палеолог. Она осталась верной православию и отказалась от роли проводника папского влияния, от содействия введению на Руси Флорентийской унии.

Первый постоянный посол Руси на Западе, некий Толбу-зин (1472), представлял Москву в Венеции. Его главной задачей были не теоретические дебаты, а заимствование западной технологии. Великий князь хотел видеть в Москве западных архитекторов. Аристотель Фиораванти из Болоньи был первым носителем западного знания, который счел для себя приемлемым (и желанным) проявить свое техническое искусство на Руси.

Итальянские архитекторы построили Успенский собор, Грановитую палату и собственно Кремль; итальянские мастера отливали пушки и чеканили монету.

Русское посольство было послано в 1472 г. в Милан. Последовал обмен посольствами с господарем Штефаном Великим (1478), Матиасом Корвиным Венгерским (1485) и, наконец, из Вены в Москву прибыл первый посол Священной Римской империи Николас Поппель (1486).

Контакты с Северной Италией, Римом и Веной пробудили интерес Москвы к главным фигурам западной политики. Одновременно крупные государства Запада начали проявлять интерес к диковинной стране европейского Востока, что сказалось в обмене посольствами на самом высоком уровне. Посол Священной Римской империи Поппель, ощущавший призвание католического миссионера, попытался установить венско-римскую опеку над восточным царством, включить Русь в зону своего влияния, поместить Москву в реестр подчиненных Западу земель. Он предложил России статус королевства в составе Священной Римской империи, а Ивану III — титул короля. Взаимное непонимание сторон уже тогда было чрезвычайным. Сопротивления латинству одной лишь православной церкви было бы достаточно для неприятия этих предложений, сказывалось и более широкое недовольство. Молодая Россия послемонгольского периода слишком дорожила своей свободой, и это в первую очередь обусловило категорический отказ Ивана III. Послемонгольская Россия искала свои каноны духовной жизни, свои формы государственности, свои подходы к решению общественных вопросов. Разумеется, монгольское иго отразилось на душевном настрое и духовной конституции складывающейся нации. Специфически самостоятельное развитие Руси сказалось на ходе обретения национальных форм православной церковью — одним из главных столпов складывавшейся восточноевропейской цивилизации. Царь Иван вежливо, но твердо отверг королевскую корону, считая себя носителем не менее значимого титула.

В Москве возобладало мнение, что забвение обычаев предков самоубийственно. Один из первых идеологов противостояния Западу — некто Берсень — так зафиксировал кредо автохтонов: «Которая земля переставляет свои обычаи, та земля долго не стоит» [137]. Митрополит Филипп, обращаясь к новгородцам (1471), предупреждал в том же духе: «Греки правили, греки обрели славу в покорности, но они объединились с Римом и ныне служат туркам» [49]. В письме М.Г. Мизур-Мунехину настоятель Элиазаровского монастыря Филофей записал примечательную и отныне знаменитую фразу:

«Все христианские монархии пришли к своему концу и были собраны нашим государем воедино в соответствии с книгами пророков. Вот что следует сказать о русском царстве: два Рима пали, но третий стоит, а четвертому не бывать» [92].

Естественным образом наряду с интересом к Западу в то основополагающее время возникает и реакция противоположной направленности — капитальная по значимости для России тенденция. Не вызывает удивления то обстоятельство, что противодействие западничеству осуществлялось прежде всего под флагом защиты православия. Идея «Третьего Рима» (а «четвертому» не бывать) очень быстро стала стержнем идейного противодействия тогда еще слабым проявлениям вестернизации России. Столпы православия убеждали, что русские пришли во главу православия, и это главенство обязывает твердо придерживаться канонов. Они предупреждали от ошибки, совершенной, по их мнению, Византией. Сторонники чистоты религии доказывали, что Византия пала именно потому, что полагалась на помощь Запада. Россия должна постараться избежать этой участи.

Влияние Запада

В правление Ивана III и наследовавшего ему Василия III Россия начинает ощущать влияние Запада. Полагать, что с первых же контактов с Западом Русь легко и свободно нашла модус вивенди с богатым, развитым и столь влиятельным западным соседом, значило бы упустить суть межцивилизационного контакта. Иван III и его сын могли быть любезны с иностранцами, но их страна, их мир воспринимали силу, напор, жесткое самоутверждение, прелести и соблазны Запада с величайшей болью подвергаемого насилию сознания.

Прямо напротив крепости Тевтонского ордена Иван III в 1492 г. воздвиг каменную крепость Ивангород. В 1502 г. Тевтонский орден разбил войска русских к югу от Пскова. С этого времени близость Руси к Западу представлялась уже как непосредственная опасность. Как отвратить эту опасность? При ответе на этот вопрос в русском обществе возник раскол, который продолжается до настоящего времени. В те времена Русь только что решила тяжкую монгольскую проблему — и сразу же перед ней предстала новая. «Русский ответ на неотвратимый вызов Западной Европы был неровным — почти шизофреническим — и этот вызванный Западом раскол в русском обществе отныне и по сию пору требовал своего ответа» [137].