Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Наблюдая в ранней юности за чужестранцами из Немецкой слободы, Петр осознал превосходство Запада, и, видимо, тогда вызрело его непоколебимое желание «войти в Европу». В 1697 г. в составе Великого посольства царь посетил Запад (впервые после князя Святослава в 972 г. восточнославянский правитель вышел за пределы своей страны), и многое повергло его в недоумение. Увидев вокрут Вестминстерского дворца в Лондоне бесчисленные юридические конторы, Петр воскликнул: «И это все законники? У меня на все царство их двое и одного я собираюсь повесить» [294].

Знакомство Петра с Голландией, Британией и Францией показало царю степень отставания России: у России не было флота, а Голландия строила сотни кораблей в год; в России никто никогда не видел справочников по сельскому хозяйству, а в Англии лишь за первую половину XVIII в. вышло более сорока агрономических трактатов; парижанин эпохи Луи Каторза (Людовика XIV) уже не мыслил себе жизни без газеты — в Москве не знали, что это такое; западные страны устремились за океаны — Россия была замкнута в глубине континента. Корни этой самовестернизации — в признании своей отсталости. Послушаем одного из соратников Петра — Феофана Прокоповича: «Не для самоуничижения, а ради истины вспомним, какое впечатление мы производили на иностранцев прежде: в политике нас считали варварами, гордые и сильные презирали нас, ученые считали нас невеждами, жадные — лакомой добычей» [325]. Возможно, глядя на рейд любезного его сердцу Амстердама, Петр понял то, что нужно России: открытость, мощь всепобеждающего отважного народа; Россия должна участвовать в драме мировой истории, а не горестно ожидать, как будут вершить ее судьбу главные мировые силы.

Каким же сложился русский характер к тому времени, когда появилась возможность включения России в западные дипломатические коалиции, выхода России на балтийское побережье и два мира встретили друг друга? Русский мыслитель Г.П. Федотов писал по этому поводу:

«Глубокое спокойствие, скорее молчаливость, на поверхности — даже флегма. Только за стоической отстраненностью органическое отвращение ко всему приподнятому, экзальтированному, к «нервам». Простота, даже утрированная, доходящая до неприятия жеста. «Молчание — золото». Спокойная, уверенная в себе сила. За молчанием чувствуется глубокий, отстоявшийся в крови опыт Востока. Отсюда налет фатализма. Отсюда и юмор как усмешка над передним планом бытия, над вечно суетящимся, вечно озабоченным разумом. Юмор и сдержанность сближают этот тип русскости всего более с англосаксонским. Кстати говоря, юмор свойствен в настоящем смысле только англичанам и нам… Но, конечно, за внешней близостью скрывается очень разный опыт. Активизм Запада — и фатализм Востока, но там и здесь буйство стихийных сил, укрощенных вековой дисциплиной» [109].

Некоторые умы (и тогда, и сейчас) не могут понять, в чем состоит проблема отношений России и Запада. Многие согласны с млением одного из деятелей Петровской эпохи П.С. Салтыкова: «Русские во всем сходны с западными народами, но они от них отстали. Сейчас нужно вывести их на правильную дорогу» [19]. Эти слова можно назвать квинтэссенцией западничества. Но если бы дело обстояло таким образом, если бы задача заключалась лишь в перемене кафтана на камзол, проблема модернизации не была бы главнейшей и наиболее сложной общественной проблемой русской истории. Россия принадлежит к иной восточноевропейской цивилизации, поэтому здесь вождю-реформатору не удается обойтись внешними формами. Сложность задачи заключается в том, что менталитет, идейно-психологическая парадигма русского мышления цивилизационно коренным образом отличается от западной. Поэтому по меньшей мере наивно всякое представление о том, что западный менталитет может попросту быть заимствован. >

Петр I имел мужество признать превосходство Запада, и у него было достаточно здравого смысла, чтобы придать вестернизации дух сопротивления отсталости и воспринимать необходимость использования западного опыта не как национальную капитуляцию, а как национальный подъем. У Петра I сложилась собственная геополитическая картина мира. Мир развивался, устремившись к мировой торговле за океаны, а огромная Россия не имела выхода к морям и была фактически заперта в огромном евразийском пространстве. Не добившись выхода на морские просторы, Россия могла бы стать жертвой либо новых Тамерланов восточных степей, либо (что становилось гораздо актуальнее) конкистадоров Запада, повернувших в глубь континента. Можно ли было рассчитывать, что Западная Европа, про-, явившая интерес и воинственную хватку в отношении всех реги-(онов мира, имевшая традиции грандиозных колонизаций, пренебрежет обширным пространством, не тронутым западным влиянием? Смогли бы русские, вооруженные чуть ли не арбалетами, противостоять профессионалам европейского военного искусства доказавшим свое мастерство во всех частях Земли? Оценив позиции России, восприняв Запад и как угрозу, и как надежду, великий реформатор России определил свою стратегию. Следовало решить две главные задачи: увеличить материальную мощь своего государства; рекультуризировать свой народ, т. е. изменить его культуру, избавив его от косности и привив ему легкость в восприятии перемен как естественного процесса. Как пишет Н. Рязановский, «вся жизнь Петра I была одним интенсивным усилием нагнать Запад, как сказали бы современные ученые, модернизировать свою страну. Реальности, с которыми он столкнулся во время Северной войны, лишь еще больше укрепили его неоднократно выраженное убеждение в том, что промедление смерти подобно» [325].

При решении первой задачи он мог опереться лишь на зачатки экономической структуры страны. Безотрадная картина открылась первому западнику на троне: бездорожье и отсутствие связей с внешним миром, всего несколько железоделательных заводов: в Туле, Кашире, Москве, Воронеже; одна аптека на всю страну; торговля в эмбриональном состоянии; в России не было университетов; наука — национальная терра инкогнита. Интеллектуальный уровень страны не шел в сравнение с уровнем западного региона, где уже совершили свой творческий подвиг Т. Гоббс и Б. Спиноза, Р. Декарт и Дж. Мильтон.

Россия встретилась с Западом, находясь на качественно ином этапе исторического развития. Петр «осознал грозящую России опасность попасть в экономическую зависимость от передовых стран, превратиться в колонию или даже быть завоеванной соседями» [359]. Творческий подвиг реформатора едва поддается описанию: тотальной трансформации была подвергнута система государственного управления; отроки из глухих поместий отправились на Запад для освоения его творческого опыта; в короткий срок были созданы 200 мануфактур, 11 металлургических заводов; по приказу царя в Амстердаме переводили не отвлеченные трактаты, а технические и научные труды; в Москве основали Школу математики и навигации. Убеждением, личным примером и насилием Петр I сделал частью национального самосознания представление о том, что пассивное ожидание самоубийственно; что национальная гордыня в данном случае может обернуться лишь национальным несчастьем.

Опираясь на растущее население России, на талант своего еще не вполне востребованного историей народа, император Петр предпринял тяжелую, временами отчаянную попытку приобщения страны к мировому, т. е. западному, потоку цивилизованного развития.

Шведский авангард Запада

Петр приблизил Россию к Западу географически. Победы Петра в Приазовье и Финском заливе позволили России выйти из географической изоляции и войти в прямой контакт с внешним миром. Значение Петра тем более велико, что Швеция — единственная подлинно западная страна на границах России — уже начала победоносное движение на восток: к концу XVII в. Стокгольм осуществлял контроль над Карелией, Ингрией, Эстонией и Ливонией. Шведы планировали расширение своих владений до недосягаемого пока для них Архангельска на Белом море, куда переместился центр русской торговли, и не сомневались в успехе, хотя 2 млн шведов противостояли 10 млн русских. Шведский король Карл XII «был, настолько полон презрения к русским, что полагал твердо: немного усилий потребуется для того, чтобы сокрушить армию царя и низвергнуть его самого с московского трона» [238]. Информация, циркулировавшая на Западе, поддерживала это его мнение. Англичанин Уайтворт в 1707 г. писал из Москвы, что среди всех русских военачальников только двое могли бы рассчитывать на получение звания армейского капитана на Западе. Такие европейские специалисты по России, как Г. Нойгебауэр, видели опасность для Швеции в мобилизационных усилиях Петра. Чтобы гарантировать доминирование Швеции на севере Европы и обеспечить экспансию в восточном направлении, они рекомендовали Карлу, не дожидаясь возможного укрепления «петербургской» России, отнять у Петра трон и передать его оппоненту вестернизма, наследнику престола — традиционалисту Алексею.