Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

При этом никто не может знать, какую цену согласится заплатить народ. Если цена будет непомерной (как то ощутили Пугачев, декабристы, петрашевцы, народники, социалисты всех оттенков и анархисты), то модернизации в России нужно сойти с дороги вестернизации, и массовое производство должно быть налажено на основе восточноевропейского, но не западного стереотипа.

Именно этот вопрос — самый главный для России как в начале эпохи петровской вестернизации в XVIII в., так и сейчас — накануне третьего тысячелетия исторического существования России. В процессе вестернизации «неестественное» должно было стать естественным, привычное — отвратительным, нелюбимое — любимым. Разумеется, дело не так просто, как в случае с героями И.А. Гончарова — ленивым Обломовым и энергии-ным Штольцем. Конечно, есть ленивые Штольцы и энергичные Обломовы, но в системе мировидения Штольца так много отталкивающих русскую душу особенностей, что трансформация кажется почти невозможной. (Иначе доля русских эмигрантов на Западе не была бы такой горькой. Но ведь они покинули страну, зная Запад, бывали там раньше, говорили на его языках, изначально любили его. Однако даже эти явные адепты Запада — от моды до философии — ощутили горечь жизни вне родины.)

Процесс перехода к иным культурным ценностям сложен, драматичен, таит опасности массовой деморализации, его успех совершенно не гарантирован. Лучшие из имитаторов Запада — японцы — сумели взять необходимое полезное, сохранив свой в высшей степени своеобразный стереотип. Большинство объясняет это тем, что в японской культуре есть некие параллельные западным черты, главная из которых — естественность восприятия новаций, натуральный выбор лучшего как наиболее приемлемого, отсутствие тормозящей силы косности, приверженности привычному. Но и сейчас, через 130 лет после революции Мэйд-зи, японцы остаются сами собой, а не скороспелой копией другого народа. При этом ни императоры — наследники Мэйд-зи, ни промышленники, ни оригинальная японская интеллигенция не ставили перед своим народом задачу смены ценностей и превращения в некую неозападную нацию.

Романовская династия, начиная с блестящего Петра I и кончая ничем не примечательным Николаем II (равно как и коммунистическая династия — от Ленина и до Горбачева), пыталась изменить национально-психологический код России. Чтобы породить у подданных пафос переустройства, вождям приходилось маскировать внутреннюю отсталость. Потемкинская деревня — это постоянное явление русской жизни, а обращение к реализму неизбежно вызывало тягу к революционному броску. Обращение к Западу, несомненно, дало результаты — вплоть до покорения космоса. Но в плане личностных ориентаций способ модернизации неизбежно сказывался на результате, деспотизм перекрывал путь дисциплинированной творческой энергии. Суть именно в этом. На Западе личностное самоутверждение не связано с обрывом коренных уз, сменой наиболее близких индивидууму традиций, отхода от базовых родовых ценностей. В России именно этого требовало просвещенное верхушечное западничество, кто бы ни был его носителем — боярин Волынский или генсек Горбачев. Внешние формы, открытие границ, массовое образование на западных идеях, становление гражданского общества с капиталистическим укладом экономики — минимум, необходимый для частного изменения цивилизационного кода. Политика Петра увенчалась разгромом шведской армии при Полтаве в 1709 г. а еще через 100 лет — изгнанием из России армии Наполеона.

Насильственная вестернизация

Петровская Россия пыталась посеять семена западного индустриализма на не во всем благоприятную почву православно-христианского общества, в ценностях которого праведный эффективный труд не был представлен как тропа спасения. Не отвечая органичным импульсам развития, фактическая рекультуризация вызывала сопротивление народа, часто отчаянное. Праведное самосохранение встречало жестокие репрессии. Центральное петербургское правительство подавило сопротивление противников реформ Петра, в частности староверов. Оно не могло иметь шансов на успех из-за разбросанности сторонников старого обряда и прежнего пути развития, которым противостояла консолидированная сила правительства. Но, уйдя в национальные глубины, «московская линия» русского пути развития и прежде всего старообрядчество дали основание явлению, которое позже будет названо славянофильством. Исторический час этого явления (никогда не поддерживавшегося официальными властями) придет через столетие с лишним. За это время привилегированное дворянство сделает западничество (вестернизм) магистральной линией развития российского государства.

Как показал Г.П. Федотов, петровская реформа вывела Россию на мировые просторы, на перекресток всех великих культур Запада. «Появилась порода русских европейцев, которых отличала свобода и широта духа, причем отличала не только от москвичей, но и от настоящих западных европейцев… Простой русский человек, включая интеллигентов, был удивительно бездарен к иностранным языкам, как и вообще был не способен входить в чужую среду, акклиматизироваться на чужбине» [108]. Русский европеец, по словам Федотова, был дома везде, куда бы ни забрасывала его судьба. Но Россия после Петра Великого перестает быть понятной для значительной части русского народа, который отныне «не представлял себе ни ее границ, ни ее задач, ни ее внешних врагов, которые были ясны и конкретны для него в Московском царстве. Выветривание государственного сознания продолжалось беспрерывно в народных массах два века Империи» [108].

Восприятие Петра на Западе

В своей монументальной истории Вольтер создал на Западе лестный образ Петра: «Россия сделала за пятьдесят лет то, для чего другим странам нужно пятьсот лет» [386]. Ему вторили Д. Дидро и Ж. Д'Аламбер (о чем можно прочитать в знаменитой «Энциклопедии»). Современный французский историк де Лаб-риоль так оценивает удивление Запада: «Вместе с Вольтером Европа увидела огромную страну, населенную невежественными и грубыми мужиками, произведшую Петра Великого, создателя законов и реформатора… В течение нескольких десятилетий Россия вышла из исторического небытия, создала свои законы и произвела своих интеллектуалов… Московия 1700 г. была трансформирована в «просвещенную» империю» [272]. Но Запад принял славословие критически, о чем свидетельствуют негативные мнения ЖЖ. Руссо, П. Мабли, Э. Кондилака. Значительная часть интерпретаторов повторяет вслед за Софьей Бранденбургской, лично знавшей Петра: «Он — правитель и очень хороший, и очень плохой одновременно. Его характер в точности отражает характер его страны» [324]. По нашему мнению, такая оценка далека от исторической истины. Личность Петра была уникальной, как и его рост, вес, обстоятельства детства, воспитание в Немецкой слободе, соперничество с сестрой Софьей, исключавшие обращение к русской старине.

Представляется, что Петр довольно слабо отражал свою страну. Он обладал чертами неповторимой индивидуальности, далеко отстоявшей от сложившегося на протяжении тысячелетия славянского архетипа, испытавшего сильное монгольское влияние. Всю свою жизнь он проявлял не очень свойственные славянской натуре легкость, постоянную игру, ненасытный интерес к окружающему миру. Славянской натуре свойственна стойкость духа, но не петровская — веселая, не приемлющая поражений, лучше всего проявляющая себя в минуты утрат. Посреди всеобщего уныния (после поражения от турок при Азове, после поражения от шведов при Нарве, после фактического пленения за Прутом) царь Петр не падал, а рос духом.

Современники отмечают в нем фантастическую смесь природной доброты и непреодолимой злобы, неистребимую любовь к шумному веселью и невероятную задумчивость. Петр обладал отличной памятью, был безгранично трудолюбив и ненавидел рутину. Если это — русский характер, то почему история не дала России второго Петра? Почему Петр становился только сильнее там, где Николай II и Михаил Горбачев увядали? Почему он был единственным русским правителем, который ненавидел церемонии, показной блеск, искусственное славословие? На самом деле история дала России человека, исключительно далеко отстоящего от национального стереотипа. Будучи сам особенным, Петр искал особенное в мире и нашел его на Западе, хотя западная мораль была ему чужда.