Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Говоря о социальной значимости его реформ, нужно отметить прежде всего следующее. В эпоху подлинного самодержавия, когда личность правителя играла определяющую роль, Петр благодаря во многом своему характеру создал в России нечто долговременное: обширный класс ориентированных на Запад служилых людей, сопоставлявших страну не с вековой традицией, а с самыми развитыми странами Запада. Одетые в западные одежды, говорившие на европейских языках, правившие Россией дворяне Петра создали базу для нового типа развития, сформировали предпосылки (постоянно воссоздаваемые в 1700–1917 гг.) мирного сближения с Западом, целенаправленной эволюции российской политической, образовательной, военной, экономической систем в западном направлении.

Вследствие этого многократно возросла потребность в иностранном опыте. Иностранцы стали с охотой приезжать в Россию, здесь их ждал высокий статус и завидная карьера. Россия открылась Западу в невиданной прежде степени и уже не могла быть прежней.

Отметим важнейшие обстоятельства, способствовавшие проведению реформ.

Во-первых, обновление России было бы невозможно, если бы Петр противопоставил его чувству любви к отечеству. Но необходимым балансом западной ориентации стал очевидный и вдохновляющий патриотизм Петра. В отличие от реформаторов типа Михаила Горбачева (ушедшего с политической сцены именно вследствие того, что его патриотизм оказался всенародно поставленным под сомнение) царь Петр накануне Полтавы, обращаясь к солдатам, сумел найти такие слова, которые сделали бы честь Кромвелю, Наполеону или Черчиллю: «Пришел час, когда будет решена судьба нашей страны. Именно о ней вы должны думать, именно за нее вы должны сражаться… что касается Петра, знайте, что он не цепляется за свою жизнь, лишь бы Россия жила в славе и процветании».

Во-вторых, Петр воплощал идею новой России — России, которая при всех жестоких переменах остается сама собой, не меняет своей идентичности, но развивает свой потенциал, подключаясь к западному опыту. В этом одна из причин того, почему России удался (более, чем Оттоманской Порте, Персии, Индии и Китаю) долговременный ответ Западу: система взаимодействия с ним при одновременном сохранении самостоятельности. Это был (исторически) первый случай, когда потенциальная жертва Запада сознательно поставила перед собой цель овладения его материальной техникой, его наукой и системой воспитания ради национального самосохранения.

В-третьих, Петру удалось то, что не получалось у других российских правителей до и после него: он сформировал такую нравственную обстановку в стране, когда царь становился слугой своего Отечества в противовес русской традиции «служения правителю». Используя жестокие меры, он прививал новые нравы, но не мог (и не хотел) ломать традиции русского самовластия, не стремился создать гражданское общество или хотя бы его предпосылки. Однако новая формула власти: «служение Отечеству» в определенном смысле модернизировала страну не меньше, чем даже заимствование западного опыта. Петр создал ориентирующуюся на Запад систему правления и патриотическую, и ставящую мерилом успеха эффективность, а не степень лояльности к власти. Впервые в русской истории он выдвинул положение, что государство должно реформировать систему управления в соответствии со здравым смыслом, передовыми мировыми ориентирами, а не в слепом следовании освященной веками традиции.

В-четвертых, Петр в, своих лшогочисленных указах пытался тщательно объяснить свой государственный стратегический замысел. В отличие от последующих русских реформаторов Петр разъяснял своим соотечественникам (в частности, указами в «Русском вестника), что именно он делает и каковы его цели, показывая пример государственной ответственности.

Начиная с Петра Великого реформы Романовых представляли собой одну постоянную, протяженную во времени вестернизаторскую реформу, проводимую то быстрее, то медленнее и с переменным успехом.

В свое время Ж.Ж. Руссо заметил: «Лучше бы Петр оставил Россию русской» [325]. Так ли это? Как и все настоящие вопросы, этот продолжает сохранять свое ключевое значение для трехсот миллионов евразийцев, собранных на территории прежней Российской империи. Россия показала блестящую способность развивать военную систему государства по западному образцу, явила образцы гениальной оригинальности в литературе, но меньше преуспела в административном искусстве и уж совсем зашла в тупик, стараясь привить западную — «фаустовскую» — психологическую модель на всем пространстве — от Бреста до Владивостока. А без измененного психологического климата глобальные экстравагантности, вроде перехода к капитализму «за пятьсот дней», лишены всякой серьезности.

Ускорение модернизации

Петру было достаточно ограниченной численности обученных западными специалистами войск, чтобы выстоять при Полтаве и победить в Северной войне, поскольку Европа еще не вступила в эпоху «национальных войн». Во многом благодаря этому императору Петру хватило энергии для создания прозападной элиты и вручения в ее руки армии и административной системы государства. Повторяем: Петр Великий не осуществил синтеза Запада и России, не трансформировал «русский дух», но он создал щит, за которым страна могла развиваться в направлении сближения с Западом, не изменяя при этом своей эмоциональной, умственной, психологической природе, не отвергая опыт исконной Руси.

Это сближение осуществлялось медленно: быстрым процесс приобщения к западным ценностям огромной страны быть не мог. Более заимствовать, чем Петр, было бы опасно для царствующего дома: народ в отстаивании своей самобытности проявил бы необоримое неприятие. Уже в 1720 г. две России смотрят друг на друга: с одной стороны Ф. Прокопович, А.Д. Кантемир, В.К. Тредиаковский, затем М.В. Ломоносов, А.П. Сумароков, В.Н. Татищев, с другой — затерянная в лесах и полях Русь, которая еще не соприкоснулась с новым миром.

Проникновение западных идей, вкусов, привычек и в конечном счете базовых ценностей было постепенным. В первые десятилетия XVIII в. прозападным стал только слой столичного дворянства и армейского офицерства. К концу XVIII в. вся культура правящего класса, ее главенствующие формы оказались ориентированными на западные ценности. К середине XIX в. к этим ценностям приобщается городское мещанство. По словам А.П. Сумарокова: «До Петра Великого Россия не имела ясного понимания природы вещей, ее разум тонул в темноте. И эта темнота была привлекательной, а свет казался утомительным. Но пришел Петр и осветил горизонт, отгоняя темноту невежества» [98]. Но основное тело России — крестьянство — если в той или иной степени и соприкоснулось с западными ценностями, то лишь в конце XIX в. Эта «неохватность» России, пестрота ее этнического и религиозного состава осложнили историческое сближение России с Западом. Сложившиеся цивилизации устойчивы в сохранении своей парадигмы и не трансформируются одна в другую без мук внутренней ломки. Да и зачем было затевать эту ломку, считали критики Петра, если новшества исказили основы национальной жизни? Выражая эту точку зрения, И. Болтин писал в 1788 г.: «Когда мы стали посылать наших юношей за границу и поручили дело их воспитания иностранцам, наша мораль изменилась; вместе с предполагаемым просвещением в наше сердце пришли новые предрассудки, новые страсти, новая слабость, желания, незнакомые нашим предкам. Это ослабило в нас прежнюю любовь к Отечеству. Мы забыли старое, не освоив нового» [11].

Почему и как русский народ принял эту смертную муку переделки исконной веры и обычаев старины? Своего рода «промежуточной формой», помогавшей изменению российского менталитета, была понятная и популярная в русском ареале идея служения Отечеству, которую столь высоко поднял в глазах жителей страны царь Петр.

«Идея осмысленного, добровольного и инициативного служения Отечеству (пусть даже в значительной мере персонифицированному в личности императора) стала главной во всей идеологии петровского и послепетровского времени и в различных модификациях просуществовала почти до конца XX в. (до крушения СССР). Предмет сакрализации, национальный символ, лежащий в основе всей системы ценностных ориентаций россиян, с «истинной православной» направленности русского бытия переместился на государство как самодостаточную сущность, альфу и омегу национальной идентичности. Эта была новая идея — служить не царю (привычно;), а Отечеству» [111].