Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Петр отчаянно боролся со слабостями своего народа — с отсутствием склонности к взаимодействию, с распылением энергии, с убийственным желанием избежать ответственности, с отсутствием инициативы, с презрением к отдельной личности, с тиранией предрассудков. Постепенно теряла популярность одна из самых известных старинных русских пословиц: «Бегство хоть и не честно, зато здорово».

Почти за столетие до Петра шведский король Густав-Адольф охарактеризовал русских как «самую высокомерную нацию, которая не может учиться у других наций». Петр поверг национальное высокомерие. Учение было тяжелым и унизительным, но только благодаря ему страна сумела спастись от неизбежной зависимости от Запада. И он никогда не уничтожал ничего, что не имело подготовленной замены. Процитируем В.О. Ключевского: «Мысль, которая едва теплилась в лучших умах семнадцатого столетия, относительно необходимости прежде всего поднять производительность человеческого труда, направленная на то, чтобы с помощью технических знаний развить нетронутые естественные ресурсы страны… была воспринята Петром как никем иным ни до, ни после: он одиноко стоит в нашей истории» [45].

Спор о преобразователе

Спор о личности Петра не стихает в России. При всем разнообразии оценок деятельности Петра несомненна его ключевая роль в диалоге Россия — Запад. Никто не отрицает значимости самой личности Петра, но соответствие навязываемого им России идеала русскому национальному характеру вызывает большие разногласия. В допетровской России (где правление было далеко не эффективным) функционировали образования и институты, не входившие в систему государственного контроля, относительно независимые от государства. Возможно, они в будущем могли сформировать оригинальную независимую систему управления. После Петра таких учреждений уже не было. «Впервые в истории мир мог наблюдать феномен, когда заимствование западного опыта, далеко не гарантируя вестернизацию, могло повести к укреплению незападных институтов у незападного народа» [373].

И западники, и славянофилы признавали величие Петра, но первые делали акцент на том, что он обеспечил будущее России, вторые — на том, что он искорежил прошлое, нарушил основу здоровой эволюции. Главную проблему определил еще в XVIII в. князь М.М. Щербатов: «Петр вывел Россию на уровень, которого при менее эффективном руководстве она достигла бы лишь через одно или два столетия», т. е. он осуществил успешную модернизацию. «Но при этом была заплачена большая цена — нравы русского народа были изменены не в лучшую сторону» [373]. Это можно сказать обо всех реформаторах, ориентирующихся на западный образец: они уменьшают разрыв в развитии, но, порывая с традициями, частично деморализуют свой народ. (Когда процесс идет слишком быстро, то обычно на смену западникам приходят защитники традиций в условиях социального взрыва, чтобы снять издержки модернизации, но одновременно они замедляют саму модернизацию.)

Один из выдающихся западников, А.И. Герцен, назвал Петра первым русским немцем. Он безразлично относился к английским свободам, но восхищался целесообразностью прусского порядка. Его избрали членом Французской академии, но ему не нравился фривольный французский язык, он восторгался немецким и голландским. Петр верил в возможность пересадки и органического закрепления западных общественных учреждений в России. Деревня всегда была для него символом косности, он любил города, особенно Амстердам с его гаванью и духом открытых пространств. Эта была прометеевская личность на чужеродной почве.

Возможно, самый талантливый из западников, П.Я. Чаадаев, утверждал, что «Петр хотел цивилизовать Россию для того, чтобы дать нам представление о просвещении, он прикрепил нас к мантии цивилизации: мы схватились за мантию, но мы не коснулись самой цивилизации». Заслуга Петра, по мнению Чаадаева, заключается в том, что он освободил Россию от груза прежней истории; он, «придя к власти, нашел лишь чистый лист и… написал на нем: Европа и Запад», т. е. Россия получила шанс войти в будущее не сепаратно, а совместно с самым передовым регионом, получив шанс избежать судьбы стать его жертвой. По мнению В.О. Ключевского, деятельность Петра приблизила Россию к формированию модуса вивенди в отношениях с лидирующим регионом: с помощью деспотических методов Петр стремился стимулировать в порабощенном обществе свободную и независимую деятельность.

Но с западниками категорически не согласны славянофилы. Н.М. Карамзин сделал исторический упрек Петру, считая, что Россия бездумно обратилась к западному материализму, вследствие чего народная религия стала государственной, казенной; церковь оказалась подчиненной государству; разрыв между правителями и управляемыми увеличился, а Россия потеряла свое своеобразие (начиная с национальной одежды). По мнению ведущего славянофила К.С. Аксакова, который признавал Петра «величайшим из великих людей», дело Петра служит доказательством того, что огромное духовное зло может быть причинено величайшим гением, если он действует в одиночку и отходит от традиций своего народа. Петру следовало бороться против опасности доминирования внешних сил, а не имитировать внешние по отношению к России модели. Разрыв верхнего — прозападного — слоя и нижнего, не имевшего понятия о западных ценностях, по утверждению славянофилов, привел к взаимоотчуждению двух частей одного народа.

Сейчас ясно: реформы Петра не проросли сквозь народную толщу русского общества, не стали органической частью его менталитета и потому не превратили Россию в западную страну. Но реформы Петра по меньшей мере создали барьер, который позволил России, сохраняя независимость и самобытность, искать пути вхождения в русло европейской культуры. Не губительное самоуничижение, а консолидация народных сил, подъем национального духа были следствием осуществленных Петром преобразований. А.И. Герцен говорил, что на реформы Петра I русский народ ответил появлением А.С. Пушкина — личности универсальной, обладающей всечеловеческой гениальностью. Ему вторил Н.А. Бердяев, который сказал, что следствием реформирования стал золотой век русской литературы, так как «необычный, взрывчатый динамизм русского народа обнаружился в его культурном слое лишь от соприкосновения с Западом и после реформы Петра I» [7].

Но в то же время появление в России плеяды блестящих гениев знаменовало собой также факт отрыва образованного слоя страны от народа. Раскол был столь велик, что министр финансов царя Николая I граф Егор Канкрин однажды предложил назвать тех русских, к которым он принадлежал (т. е. западноориентированных), не русскими, а «петровскими» [293]. Наличие в русском народе носителей двух психологических парадигм объясняет многие моменты русской истории — от переноса столицы на берега Невы до падения М.С. Горбачева. (Россия не одна пережила конвульсии истории, их испытал весь незападный мир в течение последних 500 лет. Удачливых наций — единицы, Россия все же относится к этим счастливым исключениям.)

Раскол нации

Раскол прошел не только в народе — между его образованной и необразованной частями, но и внутри самого образованного слоя русского общества. Полагаем, прав П.С. Трубецкой: «Со времен Петра Великого в сознании всякого русского интеллигента (в самом широком смысле слова, понимая под интеллигентом практически всякого «образованного» жителя страны) живут две идеи: «Россия как великая европейская держава» и «европейская цивилизация» [103]. Политическая позиция личности в России в значительной мере определялась отношением ее к этим двум идеям. И соответственно сложились два резко противоположных типа. Одни отстаивали идею России как великой европейской державы хотя бы ценой полного порабощения народа и общества, полного отказа от просветительских и гуманистических традиций европейской цивилизации и пытались приложить все усилия, чтобы сделать Россию могущественной великой державой. Для других дороже всего были «прогрессивные» идеи европейской цивилизации: какой угодно ценой, хотя бы ценой отказа от русской великодержавности, следует осуществить в России идеалы европейской цивилизации (т. е. по мнению одних, — демократию, по мнению других, — социализм и т. д.) и превратить Россию в прогрессивное европейское государство [103].