Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Детально политику германского всемогущества сформулировал 21 августа 1918 г. канцлер П. Гинце: «Чего мы желаем на Востоке? Военного паралича России. Большевики это делают лучше и более надежно, чем любая другая русская партия». Людендорф ожидал хороший «солдатский материал» из Грузии, кайзер надеялся на кубанских казаков. Штреземан: «Получив российские ресурсы, мы становимся неуязвимыми… Когда наши враги увидят, что мы сотрудничаем с Россией, они оставят все надежды победить нас экономически и в бою» [192].

При этом германская элита испытывала страх перед будущим. Скажем, столь активный в определении российской политики Германии посол в Швеции В. Люциус убеждал официальный Берлин не нарушать Брест-Литовский договор: «Мир с Россией может держаться лишь на основе ее страха перед Германией. Славяне всегда будут ненавидеть нас и останутся нашими врагами». Кюльман соглашался с этим: «Территориальные потери, от которых страдает Россия, особенно тот фактор, что она оказалась отрезанной от Балтики и Черного моря, вынудит любое более консолидированное правительство России стремиться к возврату утерянных территорий». Гинце делает еще один шаг в развитии той же логики: «Мы должны укреплять приграничные народы в свете неизбежности войны, с которой восстановленный российский колосс рано или поздно выступит против нас». По мнению германского историка Ф. Фишера, «новый германский порядок в Восточной Европе «обрубал Центральную Россию слишком резко, отрицая историческую реальность России» [192].

Крах тысячелетнего государства

В последующие месяцы 1918 г. историческое бытие России было поставлено под вопрос. На месте величайшей державы лежало лоскутное одеяло государств, краев и автономий, терявших связи между собой. Центральная власть распространялась по существу, лишь на две столицы. Треть европейской части страны — Прибалтику, Белоруссию, Украину — оккупировали немцы. На Волге правил комитет Учредительного собрания, в Средней Азии — панисламский союз, на Северном Кавказе — атаман Каледин, в Сибири — региональные правительства. Великая страна лежала в руинах.

Россия вступила в полосу гражданской войны; 170 млн ее жителей испытали все зверства, до которых способен пасть человек.

Россия уже не смотрела на Запад, который самостоятельно решал проблему своего противоборства с Германией, а Россия превращалась в объект этого противоборства. Впервые со времен Золотой Орды Россия перестала участвовать в международных делах. Впервые со Смутного времени внешнее поражение наложилось на внутренний хаос. Впервые за 500 лет у русского государства не было союзников. Наоборот, окружающие страны уже делили русское наследство.

Большевики, западники по сути своей теории, оказались в конечном счете самыми большими изоляционистами, поскольку считали, что связи с Центральной и Западной Европой возможны только при условии победы там братской социал-демократии. Но политические миражи рано или поздно развеиваются. И Советской России удалось создать такую российскую «самобытность», о которой не мечтали и славянофилы. Западная модель развития была отвергнута — установлена новая форма правления, опубликованы секретные договоры, создан подрывной III Интернационал, новая власть отказалась платить заграничные долги.

Это был психологический отрыв от петровской парадигмы. Внутренняя ориентация царского образца уступила место жесткому антизападному курсу. Практически исчезло противоречие между внешней политикой (прозападной прежде) и внутренней.

Пожалуй, прав Т. фон Лауэ: «…большевистская революция… представляла собой… прорыв в глубочайших амбициях русского эго. Несогласные с простым отрывом от старой зависимости, большевики сразу же универсализировали свой успех, объявив себя авангардом социалистической мировой революции. Настаивая на прогрессе, осуществленном с созданием советских политических институтов, они пока еще признавали отсталость России. Но со временем осторожность была отброшена, и утверждение своего превосходства становилось все более настойчивым, пока при Сталине Советский Союз не был провозглашен высшей моделью общества» [277].

Взаимоотношения большевиков с Западом

В своем Декрете о мире Ленин даже не упомянул о Соединенных Штатах, обращаясь только к Британии, Франции и Германии как «к трем сильнейшим государствам, принимающим участие в текущей войне». Видимо, Ленин, никогда не бывавший в Америке, представлял ее реалии как некое продолжение британской действительности, с которой он был знаком по лондонской эмиграции. Из вождей русской революции только Л. Троцкий имел некоторый американский опыт. Живя на 162-й улице Манхэттена (в «рабочем районе Нью-Йорка», по его словам), он занимался «деятельностью революционного социалиста». Но этого не было достаточно для понимания растущего гиганта Запада. Несколько посещений нью-йоркской библиотеки едва ли позволили понять природу США как политического общества; кроме того, Троцкий предпочитал следовать скорее логичным догмам, чем анализировать сложную реальность Соединенных Штатов, которые к тому времени аккумулировали половину материальных богатств мира.

Что думали о своих отношениях с Западом большевики? Л.Д. Троцкий писал 30 октября 1917 г.:

«По окончании этой войны я вижу Европу воссозданной не дипломатами, а пролетариатом. Федеративная Республика Европа — Соединенные Штаты Европы — вот что должно быть создано. Национальной автономии более чем достаточно. Если Европа останется разделенной на национальные группы, тогда империализм снова начнет свою работу. Только Федеративная Республика Европа может дать миру мир» [102].

Россия стала силой, способной сокрушить Запад; она нашла сторонников на Западе, расколола Запад по социальному признаку. Наполеон предсказывал такую возможность еще в 1816 г., Н.Я. Данилевский — в 1871 г., О. Шпенглер — в 1918 г. Под знаком этой возможности прошла большая часть XX в. — с 1917 по 1991 г. В России возникла, оформилась и стала доминировать антизападная, антипрометеевская идеология. Ее провозвестниками были критики западного рационализма — славянофилы, затем эстафету перехватили анархисты и эсеры. Марксисты свели антикапиталистическую совокупность в подлинную всеобъемлющую систему.

Итак, отношения Октябрьской революции к Западу складывалось из постулатов славянофилов, евразийцев, социал-революционеров, панславистов, социал-демократов всех оттенков, желавших строить социалистическое общество мирового, а не ограниченного западного масштаба. Националисты призывали Россию сплотиться против враждебной Европы, коммунисты призывали пролетариев всех стран сплотиться против Запада как цитадели капиталистической эксплуатации.

Угроза коммунизма была первой угрозой Западу после нескольких веков мира. Эта угроза была тем реальнее, чем серьезнее Ленин и Троцкий призывали к мировой революции. Левые социал-демократы в ответ на эти призывы создавали эффективные коммунистические партии, солидарные с Москвой и координирующие свои действия с Коминтерном. Большевики жили в своем социальном измерении — для них Европа была и привлекательна (местоположение крупнейших социал-демократических партий), и ненавистна (как оплот господствующей над миром буржуазии).

Российская проблема Запада

После победы в Первой мировой войне западные державы, опасаясь новой России, выработали такие условия перемирия, согласно которым Германия могла задержать эвакуацию свои войск с огромных территорий Востока — Закавказья, Украины, Белоруссии, Прибалтики — и оставить на этих территориях пять тысяч пулеметов, чтобы осуществлять контроль над территориями, «пораженными большевизмом». Только французы, над которыми довлела германская утроза, выступали за скорейшее возвращение немецких войск в национальные пределы. Но французы не могли реально противостоять объединенному давлению американцев и англичан: статья 12 соглашения о перемирии, подписанного в Компьене 11 ноября 1918 г., предусматривала эвакуацию немецких войск с востока только после того, как западные союзники «сочтут момент подходящим, учитывая внутреннюю ситуацию в этих странах».