Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Германская сторона быстро поняла, что может использовать страх Запада перед коммунистической Россией, и начала дипломатическую игру, которая длилась, по существу, до 1939 г. Вероятно, первым на Западе увидел этот новый элемент международных отношений французский премьер-министр Ж. Клемансо — уже в ноябре 1918 г.

На краткое время у обеих сторон, противостоявших в Первой мировой войне, совпали интересы — обе стороны хотели задержать немецкие войска на оккупированных территориях России. Страны Антанты приготовились перенять у Германии контрольные функции на Кавказе и в балтийских провинциях. Британский флот подошел к побережью Черного и Балтийского морей, готовый оказать содействие местным сепаратистским силам.

Финал Первой мировой войны

По мнению У. Черчилля, окончание Первой мировой войны и два последующих года были для Запада связаны «с русской проблемой». Отношения России и Запада превратились в главную тему реконструкции послевоенной Европы. Стало ясно, что Россия при всем ее ослаблении непременно останется в числе крупнейших держав и изменить этот историко-географический факт невозможно. Каким бы ни был конечный результат Гражданской войны, какими бы ни были территориальные потери России, ее нельзя было считать второстепенной державой, и Западу следовало признать это обстоятельство.

Увеличивая территории Польши и Румынии за счет России, помогая Германии, обращаясь к «белой» стороне в русском споре, Запад всегда осознавал, что Россия вопреки всему в той или иной форме восстанет и потребует свое историческое наследие.

Даже утверждения Клемансо, что Россия своим предательством в Брест-Литовске сама лишила себя прав державы-победительницы, не помогли западному общественному сознанию забыть о десятилетиях союза, о трехлетней жесточайшей совместной войне, о мужестве и жертвах России в 1914–1917 гг., которые превосходили жертвы всех ее союзников, вместе взятые. Одна эта память исключала возможность максимальной антирусской мобилизации Запада, полномасштабного наступления на Россию с целью изменения ее политического режима. В случае такой мобилизации возникал вопрос о том, кто придет на смену социальным радикалам и каковы будут претензии альтернативных политических сил России. Царизм потребовал бы не только все наследие Империи, но и проливы, потребовал бы Константинополь. Конституционные монархисты потребовали бы восстановления унитарного государства, а республиканцы — восстановления России в прежних границах при минимальных уступках автономистам. Социал-демократы типа Керенского дали бы больше прав сепаратистам, но в случае крупных изменений они бы применили силу.

Важно отметить, что, несмотря на все усилия по возвращению в русскую столицу «нормального правительства», Запад ни во внутренних дискуссиях, ни во внешних политических заявлениях в ходе Парижской мирной конференции не назвал законным провозглашение независимости Финляндии, Украины, прибалтийских государств, закавказских республик. Если в Берлине поддерживали создание независимых государств на этих территориях, то в Лондоне, Вашингтоне и Париже пока еще считали новое политическое устройство территории России ее внутренним делом.

Особую позицию занимала прежняя ближайшая западная союзница России — Франция. После подписания Компьенского перемирия с немцами Клемансо волновала не борьба с политической доктриной большевизма, а реальная возможность заполнения Германией образовавшегося в России силового вакуума. Клемансо в решающем 1918 г. не говорил о большевизме как о заразной идеологической болезни, его не беспокоило «заражение Европы», он скептически слушал размышления на этот счет Вильсона и Ллойд Джорджа, которые сводили дело к предоставлению Германии роли санитара. Клемансо не верил в победу большевизма в Германии, а предположения такого рода считал блефом, порожденным правящим классом Германии, готовым использовать «русскую карту» в борьбе против стран Западной Европы. Клемансо тогда полагал, что угрозу Франции представляет не Россия, какие бы цвета политического спектра она ни принимала, а прусский милитаризм, Германия, не отказавшаяся от идеи гегемонии в Европе.

Но Россия, слабея в Гражданской войне, теряла свою значимость для Парижа. Перед Францией вставал вопрос: кто может заменить Россию в роли восточного противовеса Германии? Уже в первые дни 1919 г. французы пришли к выводу, что длительное ожидание консолидации России, способной противостоять Германии, опасно, что выбора фактически нет и нужно ставить на Польшу. На открывшейся 12 января 1919 г. Парижской мирной конференции Париж выдвинул идею «санитарного кордона» по отношению к России. Новый поворот французской политики укреплял позицию Польши и Румынии за счет России.

Ни одна из западных стран не выдвинула идеи приглашения большевистского правительства на мирную конференцию в Париже. Французский министр иностранных дел А. Пишон заявил, что участники конференции не признают и не позовут в Париж ни представителей Москвы, ни представителей Омска. «Группа десяти» согласилась неофициально выслушать двух деятелей прошлого — министра иностранных дел царского кабинета С.Д. Сазонова и первого председателя Временного правительства князя Г.Е. Львова. Но при этом Ллойд Джордж, например, не хотел, чтобы вопрос о представительстве рассматривался вне контекста общей политики Запада в отношении России. «Избирать самим представителей великой державы противоположно всем принципам, за которые мы сражались. Возможно, что большевики не представляют Россию. Но определенно, что князь Львов, как и Б.В. Савинков, также не представляют ее» [57]. Лидеры Запада пришли к выводу, что было бы ошибкой заключать мир с Сибирью, представлявшей собой половину Азии, и с Россией — половиной Европы.

Но британское правительство выработало политику, более последовательную и энергичную, чем метавшаяся вокруг германского вопроса Франция. В Лондоне полагали, что фактическое ослабление России потенциально угрожало обескровленной Франции, однако соответствовало интересам Британии, для которой раскол России гарантировал безопасность важнейших северных своих владений.

Британский министр иностранных дел Дж. Бальфур 3 декабря 1918 г. записал в дневнике, что с точки зрения Британии «нежелательно видеть границы России прежними в Финляндии, балканских странах, Закавказье и Туркестане». В целом Британия «должна использовать огромные преимущества, предоставляемые открытием Балтийского моря для снабжения наших друзей военными товарами, воспользоваться открытием Черного моря для оккупации необходимых нам портов на восточном берегу» [197]. Лондон сразу же признал независимость Финляндии, прибалтийских государств, именно он подталкивал закавказские новоформирования к самоутверждению.

Президент США Вильсон в вопросе о целостности России сначала придерживался срединной позиции, но, видя «краснобелый тупик», согласился с французами в том, что Польша приобретает особое значение и ее следовало укрепить «освобожденными польскими военнопленными, оружием и амуницией» [384] и, кроме того, поддержать новый антирусский бастион — Румынию. Трем прибалтийским провинциям должен оказать помощь балтийский флот Британии; следует также помочь «соглашению между финнами и карелами» [384] и удержать за собой Архангельск.

К марту 1919 г. Запад послал на границы России до 1 млн солдат (200 тыс. греков, 190 тыс. румын, 140 тыс. французов, 140 тыс. англичан, 140 тыс. сербов, 40 тыс. итальянцев). Сторонники интервенции всегда находились в тисках явного противоречия: они утверждали, что большевики представляют анархию, не способны руководить страной, не имеют массовой поддержки [167], но в то же время говорили, что для сокрушения большевизма необходима мобилизация всех сил Запада, так как мощь большевизма угрожающа. Именно на этой основе была создана концепция Восточной Европы как кордона Запада после Первой мировой войны.

По-иски модус вивенди

В докладе о перспективах мировой торговли восходящая звезда консерваторов Стэнли Болдуин указывал, что для Британии — сверхиндустриализованной страны — торговля представляет собой жизненную необходимость, а русский рынок может дать толчок экономическому подъему. Текущая политика пассивности относительно жертв Версальского договора подтолкнет Германию к России.