Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

Шанс на возрождение дали реформы первого Президента Турецкой республики Кемаля Ататюрка, приближающие страну к западной модели: женщины сняли чадру, был введен алфавит западного типа, начался перевод западных учебников, студенты направлялись на учебу в университеты Европы. Но главным в этих реформах была попытка привить нечто вроде «фаустовского комплекса» на турецком древе, сохраняя при этом независимость страны от Запада. В 20-х гг. Ататюрк говорил, по существу, о том, что турки должны переменить свою идентичность, должны стать новыми людьми — энергичными, активными, не боящимися перемен. На основе форсированного патриотизма открыто ставилась задача построить новую психологическую модель для ввергнутой в кризис нации.

Наследники Ататюрка постарались сохранить нейтралитет во Второй мировой войне, чтобы не подвергнуть риску хрупкие достижения вестернизации. Холодная война укрепила прозападные элементы в Турции. Согласно «доктрине Трумэна» и «плану Маршалла», экономическая помощь Запада позволила стране создать инфраструктуру западного регламента жизни. Многие молодые турки уезжали в Германию, где становились квалифицированными индустриальными рабочими. Военные и бизнесмены также прошли западную школу (чаще в США). Университеты — англоязычный Босфорский и франкоязычный Мраморный — готовили прозападную элиту. При всем этом Турция, пытавшаяся подобно Польше или Мексике обрести западную идентичность, стать частью Запада, встретила в 90-е гг. препятствия цивилизационного характера. Для турецких западников остался открытым вопрос, сможет ли секуляристская Турция присоединиться к западному блоку или последует по пути Египта и Алжира в направлении восстановления исламской идентичности?

Наиболее успешное противостояние Западу в отношении сохранения своей цивилизационной сути, традиций и идентичности неожиданно для всех оказала Япония. Возможно, здесь сказался тысячелетний страх перед Китаем, всегдашняя решимость отразить вторжение, внутренняя готовность к жертвам ради национального самосохранения, наличие особого патетического отношения к жизни, ценимой только как часть национального существования, как ступень коллективного жертвенного пути. Это не означает, что ответ Японии Западу был менее драматичным. Более двух столетий продолжалась самоизоляция Японии от Запада, прежде чем император Мэйдзи пришел к решительному выводу о пагубности «страусиной» политики. Японцы более других народов оказались способными встретить внешнее давление в позитивном плане, найти в чужой культуре полезный для себя опыт, не изменяя собственной идентичности, что и составило основу «японского чуда» второй половины XX в. Это — первый случай, когда Запад признал партнера равным по энергии, изобретательности и трудолюбию.

Весной 1945 г. на императорском совете принц Кидо заявил о совершенных роковых ошибках: страна вступила в борьбу с Западом, не имея достаточных ресурсов и полагаясь на «неудачного» партнера — Германию. Еще за несколько месяцев до капитуляции было принято решение в будущем ориентироваться на англосаксонский блок Запада. Сумев сохранить внутреннюю культуру и национальные особенности, Япония восприняла опыт самой развитой технической цивилизации мира. Трудности Запада (США) в Корее и Вьетнаме дали мощный толчок и исторический шанс Японии — единственной незападной цивилизации, которая, уважая мощь Запада, никогда не смотрела на него с завистью, не мечтала стать частью его и вступила с ним лишь в вынужденные отношения.

Восточная Европа уже в силу географической близости всегда находилась под влиянием культуры и революционных идей Запада. Взлет западной культуры в эпоху Ренессанса вызвал у части восточноевропейцев стремление приобщиться к ней. С этого времени мерилом уровня культурного развития считалась степень близости к Западу, а для правящих восточноевропейских элит похожесть на Запад стала едва ли не самым значимым фактором национального самосознания. Однако из восточноевропейских народов, пожалуй, лишь чехи обладают национальным сознанием, близким к западному: рациональность, ориентация на результат, неприятие неадекватной эмоциональности, скептицизм в отношении пафоса всякого рода, прагматизм и, кстати, стремление к адекватной идентификации, достаточно реалистическое мнение относительно своей принадлежности к Западу. В остальных странах региона и Ренессанс, и Реформация, и Просвещение, мягко говоря, не в полной степени затронули процесс формирования национального психологического склада.

Западное влияние, безусловно, проникало в эти страны. В Польше его проводником был преимущественно католицизм. На Балканы оно начало проникать после освобождения от оттоманского господства. В России западное влияние стало ощутимым после Петра Великого и особенно в эпоху Екатерины II. В конечном счете в фактор политического звучания превратилось то, что страны Восточной Европы подчеркнуто и даже категорически заявляют о своем желании принадлежать к западной культурной традиции и чрезвычайно негативно воспринимают всякое незападное определение основ своей национальной жизни. Они всячески стремятся подчеркнуть свою устремленность к Западу и охотно переписывают историю на этот лад. Но практически на каждом историческом этапе, при любом испытании историей у этих народов отсутствует западная парадигма жизни, требующая рациональности, индивидуализма, организованной эффективности.

Историческая жертвенность этого региона не требует надуманных прикрас. Вопреки искусственным имитациям «подсознание», а вернее, групповой менталитет народов этих стран действует по своему восточноевропейскому стереотипу. Именно это (а не пустое подражание) и делает их особенными, своеобразными, создает их Культуру, литературу, музыку, способ восприятия жизни. Показательно, что и свое Я они определяют как восточноевропейцы, а не как представители Запада, которым, в сущности, безразлично, каким образом другие определяют органический код их общественной психики. Народы действуют так, как направляют их история и география, как диктует обобщенный итог их социального развития, их выработанная веками общественная этика. Восточноевропейский набор традиций, обычаев, эмоционального опыта близок западному в той мере, в какой история заставила эти два региона взаимодействовать. Но он отдален от Запада в той мере, в какой история Запада была иной, чем история Восточной Европы.

Итак, имеется несколько типов ответа на западный вызов: желание сохранить тысячелетние каноны жизни; отчаянное сопротивление; более или менее умелое лавирование; стремление использовать западную помощь в интересах национального развития; сознательный выбор прозападной ориентации и стремление сменить собственную национальную идентичность на западную; использование западного опыта для административно-технического прогресса при сохранении собственной идентичности и формирование на этой основе нового центра развития; симуляция западной идентичности как возможная предпосылка развития, но одновременно недооценка существующего собственного потенциала.

Более других нас интересует реакция на западную революцию нашей страны, России, имеющей специфический этически-моральный климат, определяемый близостью к Византии и степи.

Глава вторая

ЗАПАД и ТРЕТИЙ РИМ

Неравенство мирового развития

Классик русской историографии С.М. Соловьев, находившийся под прямым влиянием Г.В.Ф. Гегеля, позитивистского географа К. Риттера и географического детерминиста Г.Т. Бокля (автора труда «История цивилизации в Англии»), полагал, что история цивилизации — всеобщий и всеобъемлющий общемировой процесс органического роста. Соловьев (и многие другие историки) рассматривал русскую историю как интегральную часть европейской истории. Он считал мировое сообщество единым организмом, подчиненным универсальным законам. Для Соловьева, как и для многих других западников Москвы и Петербурга, Запад был просто нормой. Однако эта умозрительная гармония не выдержала последующей социально-экономической эволюции России и северо-атлантического региона.