Запад и Россия. История цивилизаций - Уткин Анатолий Иванович

С точки зрения Запада, в обеспечении своей безопасности России следовало полагаться не на свои силы, а на благожелательность союзников, которые спокойно наблюдали за ее отчаянной борьбой с гитлеровской Германией в 1941–1944 гг. и открыли второй фронт в Европе, только когда советские армии вышли за границы СССР.

Американский посол в Москве А. Гарриман оценивал политическую ситуацию в мире в апреле 1945 г. следующим образом: «Мир наблюдает за нашествием в Европу варваров. Варварам нужно противостоять» [225].

23 апреля 1945 г. в Белом доме состоялась встреча Г. Трумэна с министром иностранных дел СССР В.М. Молотовым. Трумэн, решив, что русских больше всего впечатляет сила и их податливость будет пропорциональна американскому нажиму, заявил Молотову: «Выполняйте наши требования по Польше, и мы будем говорить в менее грубой манере» [200]; он пригрозил, что из-за неуступчивости СССР США будут создавать мировую организацию без СССР, а вопрос о предоставлении СССР экономической помощи не будет рассматриваться.

С точки зрения президента США, устройство Европы должно утверждать американское влияние в ней, а именно: США доминируют над странами Западной Европы, где достигается значительный уровень промышленного производства; западноевропейские государства во главе с индустриальной Германией налаживают торговый обмен с Венгрией, Румынией и Балканскими странами. Соединенные Штаты владели бы ключом к Германии, а Германия — ключом к соседним восточным странам, что позволило бы США регулировать межгосударственные отношения в восточном секторе Европы.

Германский вопрос имел и другой важный аспект. На Ялтинской конференции было решено, что Германия выплатит пострадавшим от ее агрессии странам репарации в размере 20 млрд долл., причем половину этой суммы получит Советский Союз. Пока Советская Армия была основной силой, противостоящей Германии, американскому руководству казалось резонным соглашение, по которому разоренная войной страна могла получить частичную компенсацию. Но смолкли пушки, и главенствующими стали стратегические мотивы: не ослаблять Германию, большая часть которой оказалась под управлением США, Британии, Франции, а превратить ее в бастион против СССР — вчерашнего союзника. Поэтому Трумэн пересмотрел договоренность: посол Гарриман сообщил Сталину, что возникшие в отношениях двух стран трения осложняют вопрос об американском займе России [225].

В Потсдаме Запад был еще радушен. В разговоре со Сталиным Черчилль развивал тему превращения России в морскую державу, сравнивая Россию с гигантом, у которого перехвачены ноздри — узкий выход в Черное и Балтийское моря. Он пообещал поддержать Россию в пересмотре Конвенции Монтре, «выкинуть Японию и дать России свободный выход в Средиземное море… Это не вид благодарности за содеянное Россией, это наша твердая политика». При этом Черчилль, назвав все столицы стран, находящихся в зоне влияния русских, заметил, что «Россия устремилась в западном направлении» [164]. На это Сталин ответил: «Два миллиона будут демобилизованы в течение следующих четырех месяцев. Дальнейшая демобилизация зависит лишь от работы железных дорор>. Тогда казалось, что Россия и Запад способны сохранить свой военный союз.

Многие на Западе разделяли эту точку зрения. Накануне Потсдамской конференции влиятельная американская газета «Нью-Йорк геральд трибюн» 19 мая 1945 г. отмечала: «Не существует ощутимой разницы в интересах, политике, целях и отношениях между Россией, Британией и Соединенными Штатами, которая стоила бы свеч в сравнении с огромными жертвами и страданиями, через которые эти народы прошли, пробив свой путь к порогу лучшего мира» [362].

Однако внутреннее напряжение ощущалось уже тогда. Как свидетельствует английский дипломат, западные союзники «обсуждали лишь один вопрос: является ли Россия миролюбивой и желает ли она присоединиться к западному клубу — но испытывали при этом опасения, что ее целью является мировое доминирование и она будет стремиться обойти нас в области дипломатии» [279]. Ветеран американской журналистики У. Ширер писал в своем дневнике:

«Мы принуждены частично англичанами, частично нашей неспособностью оценить обстановку — взять на себя роль, которая когда-нибудь окажется столь же опасной, сколь и бессмысленной. Это роль великого антагониста России… Верно, что отныне мы будем двумя наиболее мощными нациями. Но также верно и то, что Соединенные Штаты и Россия не имеют исторически конфликтных интересов. И не имели никогда. И еще очевидно следующее. Если Россия и мы не придем к согласию, мир не продержится долго» [343].

Эти опасения имели под собой большие основания. В великой антигитлеровской коалиции номинально все три основных участника: СССР — Великобритания — США были равны, но в реальности в формировании отношений между союзниками большую роль играл цивилизационный фактор. В Вашингтоне находились совместное американско-британское командование, Объединенный комитет начальников штабов; на Европейском фронте британские войска подчинялись американскому командованию. Британия с ее населением более чем в три раза меньшим, чем население СССР, пострадавшая от военных действий несравнимо меньше СССР, получила в три раза больше товаров по ленд-лизу; англичанам был гарантирован заем на послевоенное восстановление; американцы открывали им свои военные секреты. Первая оккупированная вражеская страна — Италия — стала показателем «равенства» трех великих союзников: американско-британская администрация не включила представителей СССР в органы управления этой страной. Можно назвать и другие проявления пристрастности и нелояльности США как военного союзника.

Несмотря на эти обстоятельства, Россия была готова сохранить союз военных лет. Важное значение имели поставки по ленд-лизу, а также обещанный американской стороной послевоенный заем в 6 млрд долл.

Понеся огромные потери в борьбе против гитлеризма, Советский Союз не менее, а более, чем Запад, нуждался в безопасности. И то, что безопасность своего прежнего союзника Запад рассматривал как второстепенный вопрос, говорит о близорукости и исключительной самоуверенности ослепленных своим могуществом проводников западной политики, пытавшихся обращаться с Россией как с обреченной на зависимость страной.

В годы войны русские и люди Запада получили почти немыслимую прежде возможность наблюдать друг друга вблизи, оценить моральные качества, психологические особенности противоположной стороны. И обе стороны сделали немало открытий для себя. Русские партизаны показали на Западе неожиданные и поразительные черты героизма, хладнокровия, выносливости, исключительной способности к выживанию, превышающей самые высокие человеческие мерки. Белоэмигрант Г. Гайтанов, впервые увидевший бывших соотечественников, наблюдавший русских партизан во Франции (и опубликовавший книгу на эту тему в 1946 г.), характеризовал русского как человека коллективистского сознания, привыкшего жить «под крылом государства» (с полным к нему доверием), как человека, у которого нет быта, который не знает частной собственности и не понимает ее значения в жизни Европы (для него французская расчетливость — своего рода помешательство). «В поведении русских партизан во Франции прежде всего поражает абсолютная одинаковость их поступков и побуждений». Западные писатели и психологи полагали, что такими их сделали пропаганда и коллективистская экономика. Но западные специалисты пришли и к более глубоким выводам.

«Никогда, кажется, в истории России не было периода, в котором таким явным образом все народные силы, все ресурсы, вся воля страны были бы направлены на защиту национального бытия… Все: экономическая и политическая структура страны, быт ее граждан, ее социальное устройство, ее чудовищная индустрия, ее административные методы, ее пропаганда — все это как будто было создано гигантской народной волей к жизни» [21].

В час своего самого трудного испытания «с непоколебимым упорством и терпением, с неизменной последовательностью Россия воспитала несколько поколений людей, которые были созданы для того, чтобы защитить и спасти свою родину. Никакие другие люди не могли бы их заменить, никакое другое государство не могло бы так выдержать испытание, которое выпало на долю России. И если бы страна находилась в таком состоянии, в каком она находилась летом 1914 года, — вопрос о восточном фронте перестал бы существовать. Но эти люди были непобедимы… Они умирали в чужих европейских пространствах, окруженные со всех сторон вражескими войсками, в таком страшном русском одиночестве» [21].