Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

Каратеев вздохнул:

— Николай Петрович, вы хотя бы согласитесь ориентировать колонию на животноводство. Земледелие в наших условиях — верное поражение.

— Вы ошибаетесь. Мне, как главе группы, надо думать не только об открывающихся в будущем перспективах, но и о том, как прокормить людей в самое ближайшее время. Когда колония встанет на ноги, можно будет говорить и о животноводстве.

Керманов достал из кармана почти пустую бело-синюю пачку сигарет "Gitanes" — ещё из брестских запасов.

— Как вы считаете, Михаил Дмитриевич, стоит, наверное, подыскать достойную замену? В Консепсьоне наверняка цыганских сигарет [29] не найти.

— Несомненно, — коротко ответил Каратеев, понявший, что дальнейшие попытки убедить Керманова изменить своё решение бесполезны.

По прибытии в Консепсьон колонистов разместили в местной агрономической школе, расположенной в десяти километрах от города, насчитывавшего не больше пятнадцати тысяч жителей. Хотя до театра военных действий было несколько сотен километров, здесь стояли артиллерийский полк и авиасоединение, размещённое на спешно построенном полевом аэродроме, да на окраине города военные возводили дополнительные казармы. Небольшой городок превращался в крупный армейский центр.

Керманов развернул бурную деятельность. Начиналась весна, и следовало побыстрее выбрать земельный участок, чтобы приступать к работе. Полковник в компании с чиновником местной администрации и в сопровождении Каратеева, Степанова-старшего и Гусятникова совершил несколько дальних верховых поездок. Он сознательно выбрал в попутчики своего явного союзника Степанова, умеренного критика Каратеева и совершенно беспардонного Гусятникова. С одной стороны, ответственность за выбор участка ложилась на всех, с другой — здоровая критика поможет выявить недостатки предложенных местными властями земель. Одна голова хорошо, а четыре — вдвое лучше, чем две! Иногда к разведывательным экспедициям присоединялся и генерал Беляев.

Директор агрономической школы посоветовал выбирать участок, где почва имеет красный оттенок.

— Здесь всё иначе, чем в Европе, — говорил он, и Алёша переводил сказанное, — чёрная почва наименее плодородна, а краснозём сможет дать наиболее высокие урожаи.

Даже в консепсьонской глуши все в большей или меньшей степени подходящие для земледелия участки были заняты. Но после нескольких дальних поездок удалось найти землю, пригодную для сельского хозяйства. У выбранного участка был один большой недостаток — он находился в сорока километрах от города. Позже, когда колонисты перебрались на это место и взялись за дело, то оказалось, что этот недостаток далеко не единственный.

Глава третья

КОЛОНИЯ "НАДЕЖДА"

Сентябрь 1932-го — сентябрь 1933 года

Для колонии были выбраны три расположенных по соседству участка, на которых раньше уже кто-то жил и даже пытался выращивать некоторые популярные в Парагвае сельскохозяйственные культуры. Такие участки назывались здесь чакрами. Правда, кукурузное поле и плантация хлопчатника основательно заросли сорняками, но культуры уже почти вызрели, а прополоть их было несравненно проще и быстрее, чем выращивать заново. Кроме этого, колонисты обнаружили здесь несколько гектаров маниоки и арбузов, но также в довольно запущенном состоянии.

Керманов сначала беспокоился, что могут вернуться прежние хозяева и предъявить свои права на землю, но чиновник местной администрации заверил его, что участки брошенные и не в здешних правилах поступать так некрасиво, как опасается русский полковник. Да и юридически земля переоформлена на новых хозяев, поэтому всё будет хорошо.

На каждом из участков уже были кое-какие строения, как жилые, так и предназначенные для содержания животных. И даже оставшаяся живность не разбежалась и не была присвоена соседними хозяйствами, а преспокойно бродила по окрестностям, кудахча и хрюкая, совершенно не возражая, что ей определили прежнее место жительства и даже стали подкармливать в надежде на привес и приплод.

Колонисты приехали на поезде, остановившемся километрах в пяти от выбранного для поселения места. Железнодорожная ветка была подведена к месту массовой вырубки древесины ценных пород, и расположение чакр при этом совершенно не учитывалось. Поэтому от станции пришлось брести по девственному тропическому лесу, буквально прорубая себе дорогу мачете — настолько сильно всё вокруг заросло лианами и молодыми побегами деревьев и кустарников. Даже не верилось, что буквально полгода назад здесь была дорога, по которой могла проехать запряжённая волами повозка.

Мужчины попарно, сменяя друг друга, шли впереди, расчищая дорогу всей группе. Алёше в напарники достался капитан Гусятников, который орудовал мачете, словно шашкой.

— Знаешь, Лёша, о чём я сейчас думаю? — спросил запыхавшийся Гусятников.

— О чём? — поинтересовался юноша, который уже устал, но стыдился признаться, что каждый новый замах даётся ему со всё большим трудом.

— Об "Артхашастре".

Ответом капитану было молчание. Алёша напряжённо перебирал в памяти все закладки, пытаясь найти это слово. Ничего не найдя, робко поинтересовался:

— Виктор Андреевич, я не знаю, что такое "Артхаша-стра".

Он споткнулся на трудном слове и повторил, старательно выговаривая каждый звук:

— Арт-ха-шас-тра. Что это?

— А это, Алёша, такой древний индийский трактат об управлении государством, который написал мудрец по имени Каутилья.

— А при чём тут Индия?

— Индия здесь при том, что этот мудрец подробно расписал все нюансы управления государством. И знаешь, очень поучительное чтение. Например, он указал, что следует избегать войны, потому что проиграть её так же легко, как и выиграть. Он считал, что лучше действовать дипломатическими методами.

— Но это получается далеко не всегда, — заметил Алёша.

— Не всегда, — согласился Гусятников. — Но он ещё указал, что в Индии для завоевательных походов нужно две армии, причём первая из них будет занята исключительно прорубанием в джунглях дороги для второй. Поэтому, по его мнению, война малоэффективна. Сейчас, когда мы прорубаем дорогу в здешних джунглях, мне почему-то вспомнилось.

— Ну, это только для Индии верно, — сказал Алёша, — в Европе таких джунглей нет.

— Зато здесь есть.

— Виктор Андреевич, вы считаете, что война, которую ведёт Парагвай, не нужна?

— Да не знаю я. — Гусятников остановился и, опустив мачете, левой рукой попытался дотянуться до спины. — Лёша, глянь, кто меня цапнул?

Юноша подошёл, и капитан, задрав рубаху, повернулся к нему спиной. Там наливалось багровым небольшое пятно, но никакого насекомого видно не было.

— Кто цапнул, уже улетел.

— Дай бог с ним.

Гусятников опустил рубаху и снова замахнулся мачете, чтобы срубить куст бурьяна чуть выше его роста. Короткая остановка позволила немного отдохнуть, и они с новой энергией взялись за дело.

— Вот ты подумай, Лёша. Если бы эмигрантов заманивала к себе Боливия, а не Парагвай, получается, мы, приехав туда, считали бы правой ту сторону?

— Не знаю. — Алёше эта мысль, несмотря на совершеннейшую её простоту, в голову не приходила. Он даже остановился.

— Да, так и было бы. Постепенно у нас появились бы там друзья, мы прониклись бы их проблемами, считали бы, что их позиция абсолютно обоснована, а позиция врага смехотворна. Понимаешь?

Алёша молчал: а ведь действительно, скорее всего, так оно и было бы. Вот он недавно встретил в порту раненых парагвайцев и искренне посочувствовал им. Но они ему совершенно незнакомы, как незнакомы и люди, которые в них стреляли и едва не убили. Почему же он всей душой расположен именно к парагвайцам? Потому ли, что эта страна приютила бездомных русских и отнеслась к ним по-человечески? Да, парагвайцы — добрые и сердечные люди, но что он знает о боливийцах? Может, у них тоже много добрых и отзывчивых людей?