Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

— Вот поэтому я и считаю, что Каутилья прав. — Гусятников словно прочитал мысли, клубящиеся в голове Алёши. — Война — дело плохое, договариваться всегда лучше, чем шашкой махать. И это не только войны касается, а вообще всей жизни. Вот будь в России вместо Николашки умный император — не было бы ни Ходынки [30], ни девятого января [31]. Может, и в мировую войну не ввязались бы. А всего-то надо было лишь немного отпустить вожжи. Договариваться лучше, чем стрелять. Всем ведь хочется жить хорошо. Светлая голова этот Каутилья.

К ним подошли Степанов-старший и Керманов, приняли из рук мачете. Гусятников повёл плечами, разминая уставшие мышцы.

— Странное имя у этого мудреца, — сказал Алёша.

— Что в нём странного?

— В испанском языке есть слово "каудильо", которое обозначает вождя, предводителя, главу.

— Вряд ли здесь есть связь. Слишком Испания и Индия далеки. Да и во время написания Каутильей своего трактата никакой Испании в том виде, в котором мы её знаем, не существовало. И народы там жили совсем другие.

Сзади уже подходила основная группа. Несколько приобретённых в Консепсьоне лошадей тащили повозки, на которых лежал сельскохозяйственный инвентарь и личные вещи колонистов. Все взрослые шли пешком, и лишь четверо детей не старше десяти лет сидели на колымагах промеж чемоданов и лопат. Алёша потрепал по морде приблизившуюся к нему лошадь. Животное фыркнуло и облизало солёные от пота ладони юноши.

— Виктор Андреевич! — внезапно начал он. — А если бы у вас встал выбор: идти на войну или не идти — что бы вы сделали?

— Я ещё не решил, — задумчиво ответил Гусятников. — Возможно, через год я пойду воевать за Парагвай. Если, конечно, война к тому времени не закончится.

— Но почему?! — воскликнул удивлённый Алёша. — Вы же только что говорили, что для нас всё равно, что Парагвай, что Боливия. Разница только в том, что мы приехали сюда, а не туда.

— Заметь, Алёша, мы приехали сюда. Именно сюда. И да, я считаю, что Парагвай нас приютил, когда нам было плохо. Поэтому мы обязаны этой стране. И, самое главное, в парагвайской армии служит много русских. Поэтому воевать за Боливию я не смогу ни при каких обстоятельствах. Я уже стрелял в русских на Гражданской войне и больше этого делать не хочу.

Алёша шёл рядом с ним молча, не зная, что сказать.

— Так уж сложилось, Лёша, — грустно улыбнулся Гусятников. — Случай имеет в нашей жизни огромное значение. Помнишь, что у Дюма д'Артаньян отвечает кардиналу, когда тот предлагает поступить к нему на службу? Он сказал: я вас, ваше высокопреосвященство, уважаю, но все мои друзья среди мушкетёров короля, а враги в вашей гвардии, так уж сложилось. Не могу я к вам, потому как люди, чьим мнением я дорожу, назовут меня мерзавцем и станут плевать в спину. В общем, се ля ви и оревуар. Верно ведь подметил этот толстый француз, как считаешь?

Юноша вновь не сразу нашёлся, что ответить.

— Почему вы собираетесь ждать год, если уже всё решили? — наконец спросил он.

— Надеюсь, ты не усомнился в моей смелости? — спросил Гусятников.

— Нет, нет, что вы!

— Ну, я ещё окончательно не решил, что делать. Может, — он подмигнул Алёше, — отправлюсь искать полковника Фосетта. Время на раздумье ещё есть. Все мы дали слово в течение года выполнять распоряжения Керманова. Я считаю, что он не прав, но слово своё сдержу.

Строения, в которых жили прежние хозяева, были крайне примитивными: вкопанные в землю столбы, вокруг которых кое-как собран из веток каркас, и всё переплетено пальмовыми листьями. Лишь одна стена оказалась обмазана глиной, представляя собой хоть какую-то защиту от ветра, — на остальные, очевидно, у прежних жильцов не хватило то ли времени, то ли настойчивости. Крытые соломой крыши, впрочем, с задачей защиты от дождя справлялись вполне неплохо.

— Да-а-а-а, — протянул Гусятников, обозревая помещение, где ему предстояло вместе с остальными провести по меньшей мере год своей жизни, пока не истечёт обещанный "председателю" срок, — даже юрты у кочевников выглядят куда веселее.

Остатки дня прошли в заботах по размещению. Керманов, вооружившись карандашом и тетрадью, чертил какие-то схемы, отдавал распоряжения, кому на каком участке поселиться. Женщины сразу начали готовить ужин, потому что в обед пришлось довольствоваться сухомяткой, запитой, правда, большим количеством парагвайского чая — мате. Этот напиток, приготавливаемый из листьев падуба с добавлением некоторых ароматических растений, благодаря наличию кофеина и некоторых других алкалоидов производил бодрящий эффект, что пришлось сейчас совершенно к месту.

Почти стемнело, возле ярко горящего костра суетились женщины, заканчивая приготовления к ужину. Костёр решено было не гасить, пока все не разойдутся по местам ночлега. Степанов-старший и Гусятников, включив электрические фонарики, благоразумно приобретённые ещё в Париже, отправились осмотреть отведённое жилище. Когда они осветили помещение, то в испуге отпрянули: перед ними словно взорвалось тёмное облако, и с пола, со стен, из-под крыши в лучах электрического света в воздухе заметались полчища крупных, до пяти сантиметров в длину, тараканов, которые, к ужасу колонистов, не только весьма шустро бегали, но и вполне неплохо летали. Тут же раздалось радостное, как показалось обоим, утробное кваканье, и по полу запрыгали огромные то ли жабы, то ли лягушки, время от времени выстреливая перед собой длинными клейкими языками, сбивая на лету или подбирая с земли замешкавшихся тараканов. Впрочем, насекомые очень быстро куда-то исчезли, и земноводные тут же успокоились, терпеливо ожидая следующего случая полакомиться закованными в хитин членистоногими.

— Уф, аж сердце зашлось, — едва перевёл дух Гусятников, — это похлеще, чем рубка в конном строю. Моя русская натура оказалась не подготовленной к такому зрелищу.

— Прежде, чем впускать сюда женщин и детей, весь этот зоопарк надо бы ликвидировать, — ответил Степанов-старший, перенёсший неожиданную тропическую феерию более спокойно.

— Ты же видишь, они почти сразу успокоились. Просто зайдём на пару минут раньше и всех разгоним.

— Да, похоже, радикально решить проблему не получится. Мы в тропиках, и это — их родная среда.

Гусятников внезапно глумливо усмехнулся:

— Николай, а может, назовём нашу колонию Тараканов-кой? Гляди, сколько их здесь. И против истины не погрешим, и тебе приятно. Родина, как-никак.

— Это лишнее, Виктор, — спокойно ответил Степанов-старший, не отреагировавший на его подковырку, — я не так сильно ностальгирую, чтобы называть колонию именем своей деревни. Вот через год посмотрим: если удастся закрепиться здесь, назовём "Кукарача" [32].

— Идёт! — тут же согласился Гусятников. — И звучит куда благородней. Кукарача, идальго, Альгамбра [33].

— Альгамбра-то здесь при чём?

— Не знаю. Слово красивое. Пойдём к костру, там уже едят, наверное.

И действительно, все колонисты ужинали, разместившись кто где. Первым кушаньем на новом месте были варёные бобы с говядиной. Керманов, быстрее других управившись со своей порцией, сидел, цедя из кружки чёрный чай.

— Господа! — сказал он. — Думаю, нам надо придумать для колонии название. Это необходимо и для чиновников в Консепсьоне, чтобы обозначить нас на своих картах, да и нам самим будет приятнее жить не в безымянном месте, а в новом населённом пункте. Это, знаете ли, делает наше положение более стабильным, мы как будто утверждаемся на этой земле.

Гусятников и Степанов-старший переглянулись, едва сдерживая смех. Надо же, оказывается, идея с наименованием витает в воздухе. Правда, Керманов ухватился за неё чуть позже капитана.

— У кого-то есть соображения, как назвать колонию? — спросил Керманов.