Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

— Ничего не поделаешь, Михаил Дмитриевич, — произнёс Керманов, — надо отправлять гонца в Консепсьон за проволокой, пока мы ещё можем её купить. Не желаете съездить? Я бы и сам, да надо руководить колонией. Не откажетесь?

— Увы, Николай Петрович, не могу. Вчера из моих многострадальных ног извлекли шестьдесят семь "пик". Я еле хожу, куда уж там ехать!

— Кого же отправить?

— Да мало ли у нас людей? Степанова-старшего можно. Или Гусятникова. Знаю, вы его недолюбливаете, но он человек настырный, въедливый. Если что поручить — выполнит непременно.

— Действительно, — задумчиво произнёс Керманов, — въедливый. Пусть едет.

Глава четвёртая

КАПИТАН КАСЬЯНОВ

Консепсьон, 8–9 января 1933 года

Гусятников отправился в Консепсьон на следующее утро. В повозку, на которой предстояло привезти проволоку, впрягли двух мулов, капитану выделили деньги из кассы колонии. Экспедиция должна была занять не меньше двух дней, в крайнем случае — трёх. В поездку вместе с ним напросился Алёша, и Керманов скрепя сердце выделил ему коня. Алёша с Гусятниковым договорились, что по дороге в Консепсьон повозкой правит юноша, а капитан едет верхом. А на обратном пути они поменяются местами.

Сначала ехали молча, позёвывая по причине многодневного недосыпа, от которого страдали почти все колонисты, так и не сумевшие в полной мере приспособиться к спартанским условиям своего парагвайского бытия. Когда утренняя прохлада постепенно сменилась палящим зноем январского солнца, о дремоте пришлось забыть. Мулов почти не подстёгивали: приученные к упряжи животные шли размеренным шагом, самостоятельно выбирая экономящий силы режим передвижения по открытой солнцу и ветру местности. Лишь изредка Алёше приходилось легонько стегать их кнутом, направляя точно по дороге, в то время как мулы всё время пытались при виде каждого аппетитного пучка травы свернуть с колеи и полакомиться дармовым угощением парагвайской степи.

— Вчера ведь православное Рождество было, — произнёс Гусятников, нарушив их почти четырёхчасовое молчание после отъезда из "Надежды". — А я только сейчас вспомнил.

— Ой, действительно. — Алёша опустил руки с вожжами, и мулы, почувствовав, что седок дал слабину, попытались свернуть вправо, где виднелся отдельно стоящий куст, обильно покрытый чрезвычайно вкусными, с точки зрения животных, листьями.

Но Алёша тут же почти незаметным подёргиванием вожжей поправил упряжку, и мулы, поняв, что попытка непослушания не удалась, покорно вернулись на дорогу.

— Странно, что никто в колонии не вспомнил, — сказал он. — Уж Керманов-то мог бы. Старые люди обычно более религиозны, чем молодёжь.

— Думаю, что вспомнили многие, — ответил Гусятников, — но посчитали, что говорить об этом не надо.

— Почему? — удивился Алёша.

— Люди сильно устают. Усталость — это ведь такая гадкая штука, которая имеет свойство накапливаться. Мы уже несколько месяцев работаем, как лошади на пахоте. Все понимают, что, для того чтобы наладить жизнь в колонии, об отдыхе пока лучше не вспоминать. А Рождество — это такой большой соблазн… — Гусятников усмехнулся. — Помнишь же русскую поговорку: "Летний день весь год кормит". Так уж сложилось, что в Южном полушарии Рождество выпало на лето. Если отвлечься на праздник, потом снова придётся втягиваться в привычный режим работы, а это тяжело. Уж пусть лучше всё остаётся как есть.

Гусятников почесал в задумчивости нос:

— Хотя может, кто-то и правда, забыл. Неудивительно.

Они помолчали. Солнце уже перевалило за высшую точку в небе и начало клониться к закату. До Консепсьона, по расчётам Гусятникова, оставалось вёрст семнадцать. Дорога был плохая, и ускорить движение повозки не удавалось. Едва Алёша начинал понукать животных, хитрые мулы кивали головами, словно соглашаясь с ним, быстрее перебирали ногами и храпели, изображая усердие, но на скорости передвижения это не сказывалось никак.

— В городе к потёмкам будем, — произнёс Гусятников, — жаль. Я рассчитывал сегодня всё купить, а с утра пораньше — обратно.

Алёше было всё равно: ну не с утра пораньше, а чуть позже — какая разница? Его голову занимали другие мысли. Он решил похвастать перед капитаном:

— А Николай Петрович научил меня, как определять на глаз расстояние на местности. У меня хорошо получается.

— Для артиллериста — первое дело, — думая о чём-то своём, ответил Гусятников.

— Хотите, покажу? — не унимался Алёша.

— Что покажешь? — недоумённо спросил Гусятников, словно очнувшись от сна.

— Ну, как расстояние определять.

— Покажи, покажи.

— Какое расстояние определить?

Гусятников огляделся и указал на растущий впереди высокий куст:

— Ну, вот до той… ивы, что ли? Или вербы.

— Виктор Андреевич, да какие здесь ива с вербой? — рассмеялся Алёша. — Нет, может, у реки или у пруда и есть, но здесь же сушь такая. А тот куст, на который вы указываете, — это тот самый падуб, из листьев которого мате делают.

— Ну, падуб так падуб, — согласился Гусятников.

Алёша остановил повозку и внимательно посмотрел на куст:

— От меня до этого куста около шестидесяти метров. Хотите, проверю?

— Как же ты это проверишь? — заинтересовался Гусятников.

— Парами шагов. Как же ещё? Не рулеткой же мерить.

Алёша слез с повозки и пошёл по дороге, считая шаги. Мулы тут же двинулись следом — то ли оттого, что считали правильным не отставать от хозяина, то ли благоразумно решив проделать хотя бы часть длинного пути с порожней повозкой. Следом ехал на коне Гусятников.

Юноша подошёл к падубу, сорвал листок и, растерев его в руках, вдохнул запах. Затем отряхнул ладони и повернулся к Гусятникову:

— Сорок одна пара шагов. То есть шестьдесят один с половиной метр.

— Неплохо, — согласился Гусятников. — Для пехотного офицера даже очень неплохо. Но у артиллеристов другие расстояния, поэтому нужны другие навыки.

— Я и формулы тысячных знаю, — похвастал Алёша, снова взбираясь на повозку. — И ещё Николай Петрович научил меня, как использовать ладонь, чтобы определить, какой угол перекрывает предмет вдалеке. А потом можно рассчитать расстояние до него. Хотите, расскажу?

— Ну, валяй, — согласился Гусятников. Ехать молча ему уже надоело, а болтовня спутника помогала скрасить монотонный путь под жарким парагвайским солнцем.

Капитан, чуть улыбаясь, поглядывал на Алёшу, увлечённо делящегося с ним сведениями, которые он сам усвоил ещё двадцать лет назад в кадетском корпусе. И лишь когда на горизонте показались строения Консепсьона, Гусятников сказал:

— Ты почти как мул.

Усмехнувшись на округлившиеся в непонимании глаза юноши, пояснил:

— Когда ты слез с повозки, я начал считать каждый второй шаг левой передней ноги одного из наших мулов. И знаешь, что?

— Что? — растерянно спросил Алёша.

— Тридцать восемь.

По пыльным мостовым Консепсьона они ехали, когда солнце уже почти зашло. Улицы опустели, в воздухе метались вверх-вниз летучие мыши. Неизвестные русским насекомые трещали о чём-то в отделявшей дорогу от грунтового "тротуара" густой траве, которую никто не собирался скашивать.

— Вот чёрт! — сердился Гусятников. — И не найдёшь, где переночевать. Может, прям в повозке и выспимся? Как считаешь, Алексей?

— Гнус заест, — возразил Алёша. — Может, найти того чиновника из здешнего городского управления, что приезжал к нам? Не приютит — так хоть посоветует, где нам можно выспаться.

— Где ж ты сейчас его найдёшь? Управа городская закрыта уже.

— Может, попросимся в первый попавшийся дом? Парагвайцы показались мне радушным народом.

— Это уже на крайний случай. А то ведь неловко как-то.

Они подъехали к зданию, где располагалось городское управление. Дверь в него действительно оказалась закрытой. Огромный висячий замок в неуклюже прибитых проушинах олицетворял неумолимость злой фортуны, заставляющей русских колонистов ночевать на улице.