Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

— Помнится, во время войны в Польше мне довелось пару недель ночевать на улице в марте, — сказал Гусятников. — Утром просыпаешься, а глаза не открыть — ресницы смёрзлись. А один раз, наоборот, проснулся от резкой боли в голени — от холода мышцу судорогой свело.

— Виктор Андреевич, — сказал Алёша, — знаете, мне сейчас вспомнился наш разговор — помните, когда мы прорубали дорогу через лес? Вы ведь совсем не горите желанием работать в "Надежде". Я ведь теперь вижу, что вы человек совсем другого склада. Жизнь в Аркадии [34] — совершенно не для вас.

— Ты наблюдателен, Алексей, хоть годков тебе немного, — ответил Гусятников. — Очень ценное качество. Да, ты прав. Но я уже говорил, что связан обещанием. Пройдёт год, и я здесь не задержусь. Парагвай воюет, а воевать — единственное, что я умею делать хорошо. На следующий же день, как истечёт срок договора, я уйду из "Надежды". Теперь я решил это окончательно.

Он как-то странно посмотрел на Алёшу и прищурился:

— А я ведь не менее наблюдателен, чем ты. И вижу, что тебе эта пастораль тоже не по душе. Не зря же ты так много говорил, что хочешь разыскать следы полковника Фосетта. Юности свойственно стремиться к чему-то новому, неизвестному. Преодолевать трудности, куда-то бежать, кого-то спасать. Думаю, ты тоже не останешься в колонии.

— Я хотел уйти сразу, — признался Алёша, — формальный предлог у меня был.

— Какой же?

— Когда все голосовали за то, чтобы выбрать Николая Петровича диктатором на год, я в выборах участия не принял, потому что мне ещё не было восемнадцати. А теперь мне восемнадцать, и я не связан обещанием.

Гусятников расхохотался:

— Да ты умеешь находить изощрённые аргументы! Словно иезуит! Думаю, у тебя есть прекрасные задатки, чтобы сделать карьеру адвоката.

— У меня нет расположенности к юриспруденции, Виктор Андреевич, — ответил Алёша, — а не ушёл я по другой причине.

— По какой же?

— Я знаю, что мама очень сильно огорчится, если я пойду на войну.

Гусятников хотел что-то сказать, но Алёша перебил его:

— Извините, Виктор Андреевич, я знаю, какие аргументы вы приведёте: что нельзя прятаться за женскую юбку, особенно если это мать. Что надо становиться самостоятельным. Я это всё понимаю. Но родителям сейчас так тяжело: они ведь в непривычной обстановке, им по сорок лет, и им куда тяжелее приспособиться, чем мне. Вот пройдёт год, всё образуется, и я с чистой совестью уйду на войну. Если она к тому времени не закончится.

— Не закончится, Алексей, — сказал Гусятников, — я интересовался всеми обстоятельствами и скажу, что человеческого ресурса у боливийцев в несколько раз больше и у них лучшее вооружение. И пусть парагвайцы — отважные солдаты, так просто и так быстро им не победить. Боюсь, что война затянется на несколько лет. И я совсем не уверен, что победит именно Парагвай.

— Но я всё равно вступлю в парагвайскую армию, — ответил Алёша, — и думаю, мы с вами вступим вместе. Я уверен в этом.

— А как же родители?

— Они привыкнут. И кроме того, я случайно слышал их разговор. Они собираются завести ещё одного ребёнка. Думаю, им будет просто не до меня.

Гусятников не успел ничего ответить. Где-то хлопнула дверь, послышался негромкий разговор по-испански, и из-за угла городской управы вышли двое. Когда они оказались под ярко горящим фонарём, стало видно, что один из них явно местный житель — смуглый, среднего роста, в традиционной для Парагвая одежде. Второй же, возвышающийся над спутником почти на голову, был в форме капитана парагвайской армии и носил роскошные соломенные усы с почти незаметной сединой. Говорили они, как сумел разобрать Алёша, о предстоящей отправке на фронт значительной части здешнего гарнизона. Увлёкшись разговором, капитан споткнулся о некстати оказавшийся на его пути выпирающий из мостовой булыжник, зашипел от боли и громко произнёс по-русски:

— А, чёрт!

Алёша с Гусятниковым переглянулись.

— Извините, господин капитан! — крикнул Гусятников. — Мы с товарищем находимся в несколько затруднительном положении. Вы не могли бы нам помочь?

Разговор затих. Капитан подошёл к колонистам, приложил ладонь к козырьку:

— Разрешите представиться: капитан парагвайской армии Касьянов. Борис Павлович. С кем имею честь?

От него попахивало каньей — парагвайским ромом.

— Гусятников. Виктор Андреевич. В прошлом — тоже капитан.

— Алексей Николаевич Степанов, — солидно откашлявшись, произнёс Алёша, — я недавно закончил школу, ещё не воевал.

Гусятников улыбнулся:

— Он ещё, — выделив ударением последнее слово, — не воевал. Но рвётся в бой.

— Вы, наверное, из тех колонистов, что прибыли в Консепсьон не так давно? — спросил Касьянов. — Мне говорили в городской управе.

— Да. Приехали по делам колонии, но припозднились. Не поможете найти ночлег?

— Конечно, господа. Я остановился в гостинице. Думаю, у мадам Жюссо найдётся для вас свободная комната.

Гусятников и Алёша снова переглянулись: гостиница мадам Жюссо, почтенной пятидесятилетней дамы, обосновавшейся в Парагвае несколько десятков лет назад, считалась лучшей в Консепсьоне. Условия там были близки к европейским, добиться чего в парагвайских реалиях было крайне сложно, учитывая общую бытовую неустроенность и наличие неведомых европейцам насекомых, обожающих грызть древесину всех видов, особенно если она не обработана специальными химикатами. Но и цены за свои номера мадам Жюссо поддерживала если и не европейские, то довольно близкие к ним. Останавливаться в её гостинице могли лишь весьма состоятельные люди, и русские колонисты к числу таких людей не относились.

Касьянов, верно поняв колебания колонистов, улыбнулся:

— Меня откомандировали в Консепсьон, снабдив внушительной суммой денег. Поэтому мне будет не слишком обременительно оплатить ночёвку своим землякам. И прошу не отказываться!

Последнюю фразу он произнёс как-то особенно внушительно, последнее слово даже рявкнул, словно фельдфебель, муштрующий только что прибывших новобранцев. Алёша, который едва собрался пискнуть что-то о невозможности принять такую услугу, заслышав капитанский рык, проглотил слова возражения и даже закашлялся от неожиданности. Гусятников молча пожал широкую капитанскую ладонь, по размеру напоминающую блинную сковородку.

Попрощавшись с чиновником городской управы, который всё время, пока шёл разговор, почтительно стоял в стороне, они направились в гостиницу. Чиновник же, помахав рукой, отправился в другую сторону. Поступь его была нетверда. Очевидно, в результате общения с русским капитаном он сильно превысил допустимую для себя норму каньи.

Спустя полчаса русские сидели во французской гостинице и ели жареных пираний, сильно смахивающих на крупных карасей. Запивали экзотическую рыбу настоящим шабли, произведённым, впрочем, в Парагвае.

— Борис Павлович, — обратился к капитану Гусятников, — мы в нашей глуши совершенно оторваны от всех событий, которые происходят в Парагвае. Да нам и некогда интересоваться ничем, кроме урожайности хлопка и цен на маниоку. А вы, кажется, находитесь в самой гуще. Хотелось бы узнать из первых рук, что там, на фронте.

Касьянов поднял бокал, наполненный вином цвета бледного янтаря, посмотрел сквозь него на свисающую с потолка трёхрожковую люстру:

— За погибших товарищей надо бы водки, да где её ночью найдёшь? У меня было две бутылки каньи, да с Хуаном мы посидели весьма удачно. Поднимайте бокалы.

Дождавшись, когда Гусятников и Алёша выполнят его просьбу, он с чувством произнёс:

— За Ваську. Василия Фёдоровича Орефьева-Серебрякова, геройски погибшего несколько месяцев назад при штурме форта Бокерон. Не чокаясь.

Они выпили и поставили бокалы на стол. Некоторое время сидели молча.

— За день до падения форта погиб, — сказал Касьянов. — Возглавил атаку. Дерзко шёл, в полный рост. Боливийцы аж ошалели от такой наглости, на это и рассчитывал. Потом уж в себя пришли, стрелять начали. Из донских казаков он. Как и я, в чине капитана был.