Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

Отец Марти гоготнул.

— Я и сорока часов не протяну.

*

— Мне кажется, — сказал Филипп Фабриции, — вполне разумно просить человека на смертном одре отречься от женщин и мяса.

— Потому-то так мало кто принимает обеты до самого конца. Люди восхищаются Совершенными, может, даже хотят быть на них похожими, но обеты слишком суровы. Лишь немногие могут прожить так свою жизнь. Их религия мягка в том, что не осуждает нашу природу.

— А этот консоламентум? Он спасет его душу и отправит в рай?

— Вернет в рай. Без обетов его душа просто переселится в другое тело здесь, на земле, и он будет страдать, потому что страдание здесь неизбежно. Если мы любим, мы теряем. Если мы живем и счастливы, мы умираем. Это ловушка Дьявола.

Он коснулся ее руки в перчатке.

— А это что? Это дело рук Бога или Дьявола?

— Я не знаю, что это. — Она поморщилась от боли и остановилась, чтобы отдохнуть, оперевшись на него. Он помедлил, а затем обнял ее за плечи.

— Его здесь нет, — сказала она, легко коснувшись его груди.

— Чего нет?

— Вы носили за пазухой дамский гребень. Я нашла его, когда вас сюда только принесли. — Она обшарила его тунику. — Его нет.

— Он принадлежал Алезаис. Она была моей первой женой.

— Где он теперь?

— Его нет, как и ее.

— Вы его выбросили? Почему?

Он пожал плечами.

— Какой в нем толк?

— Что с ней случилось, сеньор?

— Она умерла, вот уже четыре года, рожая моего мальчика. Я был далеко, в крестовом походе.

— И вы все еще скучаете по ней?

— Каждый день. Я очень ее любил.

— Я никогда не любила мужчину, — сказала Фабриция. — Я не знаю, каково это.

— Хотите, чтобы я вам описал?

— Думаете, сможете?

Он притянул ее ближе.

— В Утремере, в пустыне, есть источники, где путники могут остановиться, найти покой, тень, пищу и воду. Иначе им не выжить в долгом переходе через пустыню. Это место, о котором постоянно мечтаешь, когда мучает жажда. Когда жара и путь сломили тебя, обещание такого места заставляет идти дальше. Когда ты наконец добираешься туда, там зелено и прохладно, и ты никогда не захочешь уходить. Такое место называют оазисом. Алезаис, она была моим оазисом.

Фабриция долго думала об этом.

Наконец:

— Однажды, — сказала она, — я бы хотела остановиться в тени у воды. Но не могу представить, как это может случиться. Вам повезло, сеньор, что вы знали, каков он, оазис.

Она поцеловала свои пальцы и приложила их к его щеке.

— Если бы только вы были подмастерьем каменщика, ищущим жену.

Она встала и оставила его.

Он долго сидел, думая о том, что она сказала. Он понял, что теперь не может вернуться, даже если Раймон найдет ему эскорт. Но и умирать он не хотел; по крайней мере, не завтра. Он даст себе еще один день, а потом подумает снова, как делал каждый день с тех пор, как его сюда принесли. Когда придет время убивать и быть убитым, он это поймет.

LXII

Каркассон

Гуго де Бретон страдал. Уже почти неделю он лежал, стеная и мечась, в госпитале у ворот Святой Анны. Монахини молились у его постели и сбивали жар прохладными компрессами. Ладони его рук и ступни ног были сожжены каленым железом лекаря, и ему давали успокоительные и травяные зелья от боли. Но ничто не помогало, и каждый день он бился, кричал, потел и бредил, с красным лицом, обращаясь к призракам, приходившим его мучить.

Отец Ортис наклонился, чтобы услышать его последнюю исповедь, но не мог разобрать ничего, что походило бы на слова. Он лепетал, нес бессмыслицу. Он совершил над ним соборование и попросил у Бога милости.

Жиль смотрел, подбоченясь, его лицо было багровым.

Симон смахнул муху. Они были назойливы и многочисленны внутри монастыря, привлеченные горами окровавленных повязок и гниющими ранами рыцарей, которых сюда привезли. Жара была одуряющей. Снаружи город кипел. Смрад тел, скопившихся во время осады, пропитывал все, хотя всю неделю шли массовые сожжения. Де Монфор и другие бароны вернулись в свои лагеря на другом берегу реки, не в силах выносить вонь и жару в городе, который они с таким трудом завоевали.

— Человек, который это сделал, — барон Филипп де Верси, — прошипел Жиль. — Мы знаем это по гербу на его щите. Да сгниют его глаза и его яйца! Он нападал на моих крестоносцев не один, а два раза!

— Мы сообщим Понтифику, и он его отлучит, — заверил его отец Ортис.

— Он будет умирать медленно. Этот добрый человек — мой свояк!

Они присоединились к Воинству как раз в тот момент, когда город вел переговоры о сдаче. Жиль был раздосадован, что пропустил битву. Его настроение ничуть не улучшилось несколько дней спустя, когда его отряд рыцарей и их воинов прибыл в Каркассон, недосчитавшись двух десятков человек, а Гуго де Бретон поник на своей лошади с изуродованной ногой.

Рана от стрелы раздробила ему коленный сустав, но заражение пошло от открытой раны на голени. Костоправ с трудом вправил лодыжку, и на жаре рана загноилась, а теперь инфекция распространилась по всему телу. Он гнил у них на глазах.

Симон подумал, что это справедливое наказание, но ничего не сказал.

— Его душа полетит прямо в рай, — сказал отец Ортис Жилю.

— Надеюсь, отец, ибо за последнюю неделю он вкусил достаточно чистилища.

— Его жертва — ради Бога.

— Он исповедался?

— Его душа чиста, — дипломатично ответил он.

Жиль больше не мог на это смотреть. Он подошел к окну, уставился на крыши собора Сен-Назер и епископского дворца, на бурное слияние Од.

— Слышали новости? Граф Неверский уезжает, и герцог Бургундский не заставит себя долго ждать. Говорят, они отслужили свои сорок дней в Божьем воинстве, и пора домой.

— А что насчет вас, мой сеньор? — спросил отец Ортис. — Вы ведь не покинете наш великий поход?

— Я останусь еще ненадолго. Чтобы послужить Богу.

«Или потому, что ты еще не получил свою долю добычи?» — подумал Симон. Еще одна мысль, которую лучше было оставить при себе.

— У нас приказ от де Монфора, — сказал Жиль. — Пока он зачищает Тулузу, мы должны присоединиться к передовому отряду, который нанесет удар на север, в Монтань-Нуар. Я буду во главе этой небольшой армии. Мы возьмем требушет и двадцать рыцарей, захватим Монтайе, а затем Кабаре. Да благоволит Бог всем нашим усилиям.

— Уверен, так и будет. Бог до сих пор благословлял нас одним чудом за другим.

— Не думаю, что Гуго разделит ваше мнение, отец, — сказал Жиль и вышел.

LXIII

По тому, как сновали туда-сюда солдаты Тренкавеля, Филипп понял, что что-то случилось. Наконец Раймон взобрался на скалу у входа в пещеру и призвал всех к вниманию.

— У меня для всех важные новости, — сказал он, и в пещере воцарилась тишина. — Крозатс отправили в горы экспедицию против наших замков Монтайе и Кабаре. Если мы останемся здесь, то рискуем быть обнаруженными их налетчиками. Все знают об этих пещерах. Нас могут предать.

— Куда же нам идти? — крикнул кто-то.

— Есть только одно место, куда вы можете пойти, — это крепость в Монтайе. Мне приказано немедленно ехать туда с моими солдатами. Те из вас, кто пойдет с нами, будут под нашей защитой.

— Но как нам туда добраться?

— Вам придется следовать за нами пешком через горы.

— Далеко ли это?

— Пять лье. Путь долгий, но у вас нет выбора. Если у вас есть повозки, их придется оставить. Берите только то, что сможете унести.

Когда Раймон закончил говорить, по пещере пронесся вздох. Еще один переход, еще больше драгоценных пожитков останется позади, будущее — еще туманнее. Но, как сказал Раймон, какой был выбор? К тому же, все этого и ожидали. Это был лишь вопрос времени, когда крозатс повернут на север.

*

Глаза отца Марти моргнули и открылись.

— Оставь меня здесь, — сказал он Фабриции. — Я очень скоро окажусь в раю, в том или ином. Ты мне ничего не должна. Если останешься, это будет лишь еще один грех на моей совести.