Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

И в самом конце, словно утята, неосторожно свалившиеся в канаву, плелась толпа недовольных и прихлебателей, отбросы Европы: сначала — оборванный отряд гасконских наемников в ветхих доспехах, которые пугали Симона больше любого еретика; несколько жонглёров; затем — небольшая армия паломников, чья цель, казалось, состояла в том, чтобы петь гимны во время битвы, а затем обдирать тела в поисках добычи. Даже на марше они пели: «Veni Creator Spiritus, Mentes tuorum visita…» Он сомневался, что хоть один из них понимал, что означают эти слова.

И в самом арьергарде, венчающий славу их святой экспедиции, — Дом Венеры на четырех колесах, а за ним бежали проститутки.

Все во славу Божью.

Он представил, что облако пыли, поднятое их копытами, ногами и колесами, можно было увидеть в Париже.

«И чего мы до сих пор достигли? — подумал он. — Мы перерезали горстку солдат Тренкавеля и повесили еще одного; мы сожгли деревню и затравили ее жителей, как собак; мы потеряли пятерых рыцарей и два десятка воинов в каких-то мелких стычках, которые, казалось, не служили никакой видимой цели. И за все это время он сам не видел ни одного еретика, обращенного или иным образом отправленного в ад».

«Что я здесь делаю? Неужели это действительно Божий замысел для меня?»

LXV

Летним утром в Стране Ок иногда можно увидеть ветер. Глядя вниз с пещер, что высоко на хребте, на дно долины, Филипп мог различить течения и вихри в бризе по ряби в утренней дымке.

Жена стояла рядом с ним, потирая гусиную кожу на руках, словно она все еще была смертной душой.

— Что сделано, то сделано, — сказала она.

— Лучше бы я не принимал крест. Лучше бы я не оставлял тебя.

— Каждый рыцарь должен хоть раз в жизни отправиться в крестовый поход. Ты исполнял свой долг перед Богом. Я это понимала.

— Мне следовало подождать. Слишком рано было тебя оставлять.

— Я бы умерла, рожая нашего сына, был бы ты рядом или нет. Может, и лучше, что ты не слышал моих криков. Это не то наследие, которое я хотела бы тебе оставить. Обрети покой, дорогой Филипп. И радость тоже, если сможешь. Ты был мне верен при жизни, вернее многих знатных мужей. Я не жду, что ты теперь будешь жить как монах.

— Я бы отдал все, что у меня есть, чтобы все изменить.

— Некоторые вещи предначертаны судьбой, — сказал Рено. — Ты не можешь изменить судьбу другого человека, так же как не можешь изменить свою собственную. — Его прекрасные темные глаза вернулись к нему на небесах. — Посмотри на себя, сеньор. Ты отдал все, что у тебя было, но ничего не изменилось. Твои братья уже переехали в твой замок, ибо Папа отлучил тебя от церкви, и к тому же они думают, что ты мертв. Они уже ищут нового мужа для своей сестры.

— Ты улыбаешься. Почему это тебя забавляет, Рено?

— Потому что это то, чего ты хотел все это время.

— Я лишь хотел спасти своего сына.

— И ты сделал все, что мог, папа, — сказал его маленький мальчик. Он выглядел таким пухленьким, и щеки у него были розовыми; таким он был до того, как заболел.

— Мне так жаль, — сказал Филипп.

Внизу, в долине, туман начал рассеиваться.

— С кем ты разговариваешь? — спросила его Фабриция.

Он виновато обернулся; он не слышал, как она подошла сзади.

— Ты меня напугала.

— Что за рыцарь позволяет девчонке подкрасться сзади и застать его врасплох? — сказала она, улыбаясь. — Здесь есть кто-то еще?

— Только призраки, — сказал он. — Как Бруна и отец Марти?

— Бруна только что отправилась на небеса. Она отошла тихо.

— Я приготовил для нее могилу. Я отнесу ее туда.

Он хотел было вернуться в пещеру, но она положила руку ему на плечо и остановила его.

— Слышите? — Она нахмурилась и окинула взглядом горизонт. — Приближается гроза. — Но утро обещало ясный день, лишь перистые облака высоко в небе цвета воды.

— Это не гроза, — сказал Филипп. — То, что вы слышите, — это осадная машина. Должно быть, они тащат требушет из Каркассона. Несомненно, они направляются в Монтайе. — Он указал на то, что казалось пыльной бурей, далеко внизу в долине. — Вон они.

— Их там, должно быть, тысячи, — сказала она.

— Лишь немногие из них воины. Тем не менее, скоро они вышлют налетчиков и фуражиров. Нам не следует здесь оставаться.

— Мы не можем передвигать отца Марти.

— Я мог бы сделать носилки из веток и тащить его за Лейлой. Это будет медленно, но лучше, чем оставаться здесь. Им будет не слишком трудно нас найти.

— Сколько времени уйдет на то, чтобы сделать такую вещь?

— Зависит от того, что здесь осталось, что я смогу использовать. — Он кивнул в сторону пещеры и разбросанных на песчаном полу бедных пожитков. — Мне нужны одеяла и веревка или бечевка. И несколько зеленых веток. Я мог бы закончить к концу дня.

— Отец Марти может не дожить так долго.

— Но если доживет, мы будем готовы.

Он отнес Бруну в могилу, которую приготовил для нее, а затем принялся за работу. Позже, днем, он притащил носилки, которые построил, ко входу в пещеру, чтобы показать ей; он связал две крепкие ветки, чтобы получилась рама, и переплел их более мелкими ветками для прочности. Он использовал найденные куски веревки, чтобы прикрепить к ним одеяла.

— Не королевская перина, — сказал он, — но, думаю, вполне сойдет.

— Так вы не все время в замке едите язычки жаворонков и гоняетесь за служанками?

— От меня есть своя польза.

Далекая буря утихла; крозатс, должно быть, расположились на ночлег. В лесу стрекот цикад нарастал до крещендо, и небо стало цвета шелковицы.

— Вы сказали, что видели меня во сне.

— Сон может означать многое.

— Верно. Но потом вы спасли мне жизнь.

— Вы могли бы и так поправиться, сеньор. Я уж точно не рисковала своей жизнью ради вас, как вы делаете это ради меня сейчас.

— Раймон считает это безумием. Но я не мог вас оставить. — Неожиданно он наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отвернула лицо.

— Я уверена, что в замке служанки позволяют сеньору делать, что ему вздумается, но я не служанка.

Он не планировал ее соблазнять. Он сам удивился своей неловкости. Что он делает? Он мог бы овладеть ею, если бы захотел; да, как служанкой, сильному мужчине наедине с такой женщиной не нужно было разрешения. Такой отказ оскорбил его честь, и он отпрянул.

— Прошу прощения, мадам, — сказал он. — Это больше не повторится.

Он повернулся и пошел прочь.

— Подождите. — Она побежала за ним, схватила его за руку и удержала. — Вы не поняли моего смысла.

— Ты знаешь, кто я, девчонка? А ты — всего лишь дочь простолюдина.

— Он — мастер-каменщик.

— То же самое. Я благородной крови, и чтобы я даже подумал… — Он стряхнул ее руку. — Нам следует уходить на рассвете. Если кто-нибудь расскажет крозатс об этих пещерах, завтра здесь может быть отряд налетчиков.

Он развернулся и вошел обратно в пещеру, оставив ее стоять там.

*

В ту ночь она лежала без сна, слушая, как где-то в пещере капает вода. Над головой жужжал комар, а стрекот насекомых в лесу за стенами пещеры был почти оглушительным. В груди отца Марти хрипело дыхание. Он долго умирал.

В небе дрожала полная луна. Она отыскала взглядом Филиппа, темный силуэт на другой стороне пещеры.

Почему бы ей не побыть немного в его объятиях? Церковь назвала бы ее распутницей; отец Виталь — грешницей. Но что сказал отец Марти? «Это грех, только если тебе не нравится». Он говорил, что если исповедаться перед смертью, все грехи все равно прощаются, так какая разница, что ты делаешь? Завтра они покинут укрытие этих пещер, и она с трудом верила, что они переживут опасности пути до Монтайе.

Но если они выживут, она хотела не одного его поцелуя, а множество. Если она будет томиться жаждой сегодня ночью, то окажется в пустыне без… как он это назвал? Оазиса.

Он был прав в том, что сказал; он — барон, а она — простолюдинка, ничто. Если бы он действительно захотел ее, он мог бы просто взять, она не смогла бы его остановить. То, что она отвергла его, было смертельным оскорблением.