Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

— Кто здесь? — спросил он. — С кем ты говорила?

Кто-то вырезал небольшое углубление у основания бука. Вокруг него была мешанина из свечного воска и цветов, а внутри — статуя, черная, приземистая и уродливая. Она была явно женской, с плоскими сосцами и непомерно плодородным животом.

— Я видела тебя мертвым, — сказала она.

— Что?

— Мы ехали вместе, в горах. Была зима. Тебе в грудь попала стрела. Я уже видела это во сне.

Она смотрела на него, но взгляд ее был прикован к чему-то другому, за его спиной и очень далеко. Кожа ее была серой, как у покойника. Он поднял ее на ноги и, испугавшись, унес прочь от демона в дереве.

LXVIII

Заброшенная пастушья хижина, убывающая луна в три четверти. Фабриция оседлала его, целуя в губы.

— Что сегодня случилось? — прошептал он.

— Я больше не хочу об этом говорить. — Она спустила тунику с плеч, и та соскользнула ей на талию. Ее глаза были как луны, ее тело — долины и тени. Она нашла шрам на его бедре, проследила пальцами его изломанный рубец.

— Это из Утремера, — сказал он. — Мы сопровождали паломников в Акко, и на нас напали из засады сарацины.

— Ты многих убил?

— До того дня в лесу — только сарацинов.

— Сарацины — тоже люди.

— Не такие, как христиане.

Ее волосы щекотали ему лицо.

— Их жены и дети сказали бы тебе другое, Филипп. Мужчины могут быть разными, но вдовы везде одинаковы. Мне кажется, я вот-вот лягу с Дьяволом.

— Ты так думаешь? Я всегда считал себя хорошим человеком.

Она взяла его руки и положила себе на грудь. Он провел большими пальцами по ее соскам, и они затвердели от его прикосновения. Она закрыла глаза, запрокинула голову и пробормотала что-то, чего он не расслышал.

— Что это? — спросил он, коснувшись распятия на ее шее.

— Мне дал его отец Марти.

— Оно ценное?

— Не знаю. Он говорит, у него есть брат за горами, который поможет мне, если я покажу ему это.

— Выглядит старым.

Она склонилась над ним и лизнула его шею.

— Заставь меня забыть обо всем этом.

Он хотел заставить ее забыть; он тоже хотел забыть. Она взяла его лицо в свои руки и снова поцеловала, затем отстранилась.

— Мои руки тебе отвратительны?

— Нет, — сказал он. Часть правды, часть лжи; сами раны его не беспокоили, он видел и похуже. Но это были раны; возможно, знаки Дьявола. Он слышал истории о демонах, принимающих женский облик, чтобы заманить мужчин своей красотой и своей плотью, и как только мужчина попадал в их сети, они снова превращались в рычащих тварей и уносили свою добычу в ад.

Разве он не видел сегодня, как она молилась дьяволу?

«Что ж, пусть превращается в дьявола и проклинает меня, ибо остановиться сейчас — все равно что повернуть море вспять». Ее пальцы были вокруг него, дразня. Все то, в чем он отказывал себе последние годы, хлынуло из него наружу.

— Так давно не было, — прошептал он в извинение, чувствуя, как пульсирует в ее руке. — Не останавливайся. Я не хочу останавливаться. Никогда не хочу останавливаться.

— Я не хочу твоего семени в себе, сеньор, — сказала она. — Я хочу лишь твоего прикосновения, твоего тепла.

— Тебе не нужно называть меня сеньором. Мое имя — Филипп.

— Не знаю, смогу ли я называть вас так. Мне будет казаться, что я слишком фамильярна.

Он рассмеялся. Он перекатил ее на спину, наслаждаясь тем, как она вздыхала и стонала от каждого его движения. Ее тело источало аромат пота и фиалок; кожа на вкус была соленой.

— Это не первый раз у меня, — прошептала она.

— Тебе не нужно мне говорить.

— Я хочу тебе сказать. Я не распутница. Это был священник. Он взял меня силой.

— И все же, я думаю, монахиня из тебя получилась бы очень плохая.

— Они говорили, у меня очень хороший голос для пения псалмов. — Затем она ахнула, когда он вошел в нее. — Нежнее, — пробормотала она.

*

Он думал о том, что она сказала: о смерти от стрелы в грудь в снегу. Значит, еще немного жизни, ведь еще не осень. Перспектива собственной смерти внезапно стала пугающей. Когда это случилось? Почему-то все было проще, когда ему было все равно, жить или нет; на короткое время все казалось таким простым. Теперь это бунтарское желание жить снова было в нем, а с ним пришли все старые тревоги и неуверенность, а также та предательница — надежда.

Он сегодня видел крозатс, или ему показалось, — блеск солнца на копье, вспышка цвета сквозь деревья. У них было не так много времени, чтобы добраться до Монтайе.

Он поцеловал ложбинку между ее грудей, провел рукой по ее бедрам, животу, бокам.

— Ты так прекрасна, — сказал он. — Почему ты не замужем?

— Мой отец хотел, чтобы мое приданое досталось другому каменщику, который мог бы продолжить его дело. Но человек, за которого он хотел меня выдать, умер, прежде чем они смогли договориться.

— Должно быть, были и другие женихи?

— Кому нужна ведьма — с дырами в руках? И которая к тому же уже не девица?

Полоска лунного света, тонкая, как ртуть, скользнула по облакам; темно, потом светло, потом снова темно. Он исследовал ее руками, и ей казалось, что он знает ее тело лучше, чем она сама. Она ахнула, мышцы ее живота затрепетали, как крылья маленькой птички. Она вскрикнула один раз, запрокинув голову. Очень долго она не могла отдышаться.

Наконец она раскатисто рассмеялась, совсем не как святая.

— О, сеньор, — сказала она. — Вы сделали бедную дочь каменщика очень счастливой.

*

Когда она проснулась, было холодно, и его не было рядом.

— Сеньор? — Затем она услышала его голос и вышла. Она нашла его на коленях, руки сложены в молитве. — Что вы делаете? — спросила она.

Он смущенно встал.

— Я молился.

— О чем вы молились?

Он помедлил.

— Я просил о стажды ста таких же рассветах. И чтобы в каждый из них я мог найти тебя спящей рядом со мной.

Она улыбнулась и поцеловала его в щеку. Внезапно она подумала: «Так вот какова на вкус радость? Интересно, смогу ли я удержать ее хоть ненадолго».

LXIX

Филипп поднимался вверх сквозь перистые сосны, ведя Лейлу под уздцы. Фабриция качалась в седле. Ее ноги снова кровоточили, и она едва могла стоять. Вдали он видел Монтайе, его барбаканы, вздымающиеся со скал, вырисовывались силуэтом на фоне белого неба. Послеполуденная жара изматывала.

Он внезапно остановился и приложил палец к губам. Он указал вниз, в долину. Там было с дюжину всадников, в полных доспехах, с поднятыми забралами, на их сюрко алели красные кресты. У рыцаря во главе отряда был золотой крест на правом плече, и доспехи его выглядели дорого.

Он узнал три бледно-голубых орла на их знаменах и щитах. Это были нормандцы, с которыми он сцепился у Сен-Ибара. Филипп выругался себе под нос. Крестоносцы следовали по руслу реки. Шум потока заглушал их голоса, хотя он видел, как они перекликаются, пока их лошади пробираются по мелководью. Филипп затаил дыхание и молился, чтобы они прошли мимо и не заметили их.

Но тут один из шевалье случайно поднял глаза, остановился и, указав на них, крикнул своим товарищам, предупреждая об опасности.

— Наша удача кончилась, — сказал Филипп Фабриции. Он вскочил в седло позади нее и пришпорил Лейлу вверх по склону. Возможно, они смогут ускакать от них, ведь нормандцы были еще в ста шагах ниже по склону. Он оглянулся. Нормандские кони спотыкались и скользили на рыхлых камнях речного берега, они не были рождены для погони. Один конь в панике заржал, потеряв опору.

Двое шевалье выпустили в них стрелы, но те упали, не долетев.

Он думал, они в безопасности. Но лучшие из людей совершают ошибки; и с лошадьми было то же самое. Лейла шарахнулась в сторону, и он сразу понял, что что-то не так. Она закусила удила и заржала от боли. Он спрыгнул с седла, стаскивая за собой Фабрицию.

— Лейла! — крикнул он. — Что такое, девочка, что случилось?