Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

Она держала правую переднюю ногу на весу. Филипп проклял Божьи очи. «Перелом!» Он видел, как из путового сустава торчит белая кость, и повсюду была кровь. Он вцепился в поводья, чтобы удержать ее, шептал ей, приложив руку к самому нежному месту на ее шее. Она немного успокоилась, но глаза ее были дикими от муки.

— О, Лейла, — простонал Филипп, — что же ты наделала? — Но он знал ответ. На полном скаку она угодила в кроличью нору.

— Что нам делать? — спросила Фабриция.

Филипп опустился на колени.

— Помоги мне снять доспехи! Я не смогу в них бежать.

Фабриция ковырялась со шнуровкой, стягивавшей хауберк на спине. Пока она это делала, он сбросил латные рукавицы и шлем. Целое состояние осталось лежать в траве; ничего не поделаешь. Но меч он оставит при себе.

Один из узлов затянулся, и она не могла его развязать. Он развернулся и перерезал его лезвием меча.

— Вы убьете меня сейчас? — спросила она. — Разве вы не это обещали?

— С какой стати?

— Капитан сказал, вы не должны позволить им взять меня живой.

— Нас еще не взяли.

— Я не могу бежать! Я едва могу идти.

— Я просил у Бога сто раз по сто утр. На этот раз он не посмеет мне отказать! — Он сбросил хауберк и встал. — Если не можешь бежать, ползи на вершину холма. Иди!

— А что с лошадью?

— Просто иди! Я следом.

Фабриция сделала то, что, как ей казалось, она не сможет; она почти до самого гребня лесистого хребта то ковыляла, то ползла, не обращая внимания на мучительную боль в ногах. «Какой в этом толк? — думала она. — У них есть лошади. Они нас догонят. Без Лейлы все безнадежно».

Она упала на колени. «Матерь Мария, благословенная среди жен, помоги мне сейчас». Она обернулась и посмотрела сквозь деревья. Она не видела его, но услышала предсмертный крик его лошади.

Она поднялась на ноги и, спотыкаясь, пошла дальше, а когда достигла гребня, снова упала, кубарем скатившись по склону с другой стороны. Наконец она осталась лежать на спине, глядя в небо.

Где Филипп?

Она поднялась на колени и ахнула. Она была всего в двух шагах от головокружительного обрыва. Она поняла, что, должно быть, находится на выступе скалы, ибо вода была прямо под ней, ревя в узком ущелье.

«Дыхание Божье. Это все равно что прыгнуть с вершины собора».

Что-то промелькнуло у нее перед лицом; она почувствовала, как оно пронеслось мимо. Она обернулась. В двухстах шагах дальше по скале стоял лучник, спокойно доставая из-за спины еще одну стрелу.

Она вскочила и вскрикнула от боли в ногах. Единственной ее надеждой спастись теперь было прыгнуть, но она не могла. Она предпочла бы умереть сотней других способов, но не этим.

Лучник тщательно прицелился. Она закрыла глаза и приготовилась умереть.

Она почувствовала, как что-то врезалось в нее, и тут же полетела вперед, не в силах остановиться, и с криком рухнула вниз, ударившись о воду далеко внизу.

LXX

Фабриция вынырнула, задыхаясь, и утонула бы, но течение быстро понесло ее к дальнему берегу. Она вытянула руку и ухватилась за нависающую ветку. Перед глазами плясали черные пятна. «Я должна держаться». Она почувствовала, что хватка ослабевает, но собрала силы, чтобы выбросить другую руку и вцепиться.

Она поняла, что это, должно быть, Филипп столкнул ее с обрыва. С первым же свободным вздохом она выкрикнула его имя. Она нигде его не видела. Она перебирала руками по ветке, подтянулась к берегу и легла там, откашливая воду изо рта и носа.

— Филипп!

Теперь она видела, что ее спасло: дерево упало у берега, наполовину погрузившись в воду. Возможно, оно рухнуло во время той же бури, что затопила пещеру.

— Сеньор! — Наконец она увидела его, цепляющегося за берег выше по течению. Хлипкая ветка, за которую он держался, не выдерживала его веса, и течение подхватило его и понесло вниз, к ней.

Фабриция поползла по стволу дерева на животе. Она обхватила одной рукой упавший ствол, вытянула другую руку и закричала его имя.

Он развернулся в воде, услышав ее, и выбросил руку. Она дотянулась до него, но он был слишком тяжел; она едва не упустила его. Каким-то образом ей удалось замедлить его настолько, что он смог ухватиться другой рукой. Он подтянулся по упавшему дереву, как и она, пока не выбрался из течения и не оказался в безопасности на мелководье.

Он упал лицом на берег, откашливая воду. В одной руке он все еще сжимал меч. «Как ему это удалось?» — подумала она.

Она опустилась на колени рядом с ним.

— Вы в порядке, сеньор?

— Почему ты не прыгнула?

— Я боюсь высоты.

Он начал смеяться, но смех перешел в новый приступ кашля. Наконец:

— А быть изнасилованной и зарезанной ты боишься меньше?

— Я не умею плавать.

— Я тоже.

— Почему вы не оставили свой меч? — спросила она.

— На случай, если придется разделаться с тобой, как я обещал капитану. Или ты забыла?

*

Он развел костер, чтобы согреться, так как был уже поздний вечер, и ущелье погрузилось в тень. Хвороста было вдоволь, ведь лето выдалось очень жарким.

— Разве крозатс не увидят дым и не узнают, где мы? — спросила она.

— Они и так знают, где мы, но достать нас смогут, только если прыгнут со скалы в реку, как мы.

Он подошел к воде, промыл льняные повязки, обмотанные вокруг ее рук и ног, и высушил их перед огнем. Он осмотрел ее раны. Они были маленькими и круглыми, но очень глубокими; он представил, что они проходят сквозь плоть. Те, что на ногах, выглядели еще хуже. Кожа вокруг них была бледной и сморщенной от воды. Как можно было сотворить с собой такое?

— Что случилось с вашей лошадью? — спросила она.

— Она сломала ногу. Должно быть, наступила в кроличью нору.

— Вы ее убили?

— Я сделал то, что должен был.

— Но вы, казалось, так любили эту лошадь.

— Я любил ее. Не думай, что я настолько ожесточился на войнах, что могу сделать то, что сделал, и спать спокойно. Но я не мог видеть ее боль, и ничем не мог ей помочь. Я попросил у нее прощения, а затем даровал ей милость. Это было чисто и быстро. Даже если Бог не знает значения слова «милость», мне хочется думать, что я знаю.

— Вам не страшно говорить такое? Вы не боитесь Бога?

Повязки высохли. Он начал перевязывать ей ноги.

— Возможно, еретики правы, и Бог этого мира — Дьявол, а истинного Бога я не знаю. Видишь, в этом для меня есть смысл. Это ересь, которую я могу понять.

— А как насчет этого, — сказала она, подняв руки. — Как это согласуется с тем, что говорят еретики?

Он покачал головой.

— Как ты говоришь, мы не можем знать всего. Некоторым вещам суждено оставаться тайной.

*

У них не было одеял. Он принес из леса столько дров, сколько смог, и они прижались друг к другу, согреваясь теплом своих тел.

«Я никогда такого не представляла, — подумала она. — Когда ты рождаешься в доме каменщика в Тулузе, стены города — это весь твой мир, и я думала, что моя жизнь будет такой же, как у моей матери, а у нее — как у ее матери до нее. И это не казалось такой уж плохой жизнью: хороший и сильный муж, который ее не бьет, добротный дом, окорока, висящие над очагом, добрые соседи и обещание теплого уголка в раю в конце пути».

Она и представить не могла, что однажды будет спать под открытым небом с французским дворянином, гонимая, как зверь, и проклятая даром, который отделял ее от всех остальных.

— Вы сказали, что видели моих мать и отца, что они направляются в Монтайе.

— В этих горах это единственное убежище от крозатс.

— Так вы думаете, они будут там, когда мы придем?

— Если переживут путешествие. Надеюсь, оно будет менее богатым на события, чем наше.

— Что они вам сказали обо мне? Как думаете, они считают меня ведьмой или безумной, как все остальные?

— Они сказали, что молятся за вас каждый день, и выглядели такими же встревоженными, как любые мать и отец. Если бы они знали, что вы сегодня ночью не в безопасности в монастыре, они бы умерли от беспокойства. Почему вы ушли?