Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

— Потому что монахини тоже считали меня ведьмой. Они думали, что я сама нанесла себе эти раны, то ли потому, что я безумна, то ли потому, что мне нравится всеобщее внимание. Можете себе представить, что кто-то настолько жаждет людских взглядов, что каждый день втыкает себе в руки и ноги нож? Но люди так думают. Вы ведь тоже иногда так думаете, не так ли?

Он не ответил.

— Вы все еще будете хотеть меня, когда мы доберемся до Монтайе, сеньор? Я всего лишь дочь каменщика. Вы — господин. Это лишь на время? Я смогу вынести это, если вы скажете мне правду. Но у девушки вроде меня иногда могут появиться мысли не по чину.

— Вы забываете, я больше не сеньор, я безземельный, без гроша и отлучен от церкви. У меня нет будущего. На время ли это? Вся моя жизнь теперь — лишь на время.

Завыл волк, заставив ее вздрогнуть. Затем еще один.

Она вцепилась в руку Филиппа.

— Они звучат очень близко.

— Все в порядке, — сказал он. — Они не подойдут к огню. — Но он сел и вытащил меч из ножен.

Половинка луны плыла на фоне высоких белых облаков, бросая быстрые тени. Река скользила и дрожала, и свет струился, как ртуть. Он подбросил еще поленьев в огонь. Что-то шевельнулось в кустах.

— Что это было?

Он взял из огня головню и поднял ее высоко над головой. Где-то там сверкнула оранжевая пара глаз; четыре, а может, и больше.

— Пока мы у огня, они не рискнут подойти ближе, — сказал он.

— У нас хватит дров, чтобы его поддерживать?

— Не знаю. — Она услышала звон колокола к утрене в часовне Монтайе; значит, впереди еще пол-ночи.

Филипп стоял на страже, подбрасывая дрова в огонь, время от времени делая несколько шагов вперед и размахивая головней, чтобы звери отступили глубже во тьму. Она слышала их разочарованный вой, как они расхаживают взад-вперед по краю леса.

— Они голодны, — сказал он.

Луна скрылась за скалами. И тут, без предупреждения, она услышала шорох, когда один из них рискнул. Филипп рубанул по нему мечом, а затем, крутанувшись, рубанул снова. Искры от головни, которую он держал в другой руке, посыпались на траву.

Она услышала визг, когда один из зверей отлетел в сторону, а другой вскарабкался обратно по склону в лес. Он взревел и бросился на них, размахивая факелом по широкой дуге. Они зарычали и отступили, сверкая глазами.

Филипп подбросил еще дров в огонь.

— Все в порядке, — сказал он. — Теперь они не вернутся.

Фабриция вздрогнула и придвинулась ближе к пламени.

— Вы выстоите эту ночь? — спросила она.

— Мне не впервой. Кроме того, я совершил достаточно поступков, которые не дают мне спать и в самые безмятежные ночи.

— Каких поступков?

— Я убил свою лошадь. Я подвел свою жену и своего сына.

— Если называть свое горе провалом, его легче переносить?

— Почему вы так говорите?

— Вы вините себя во многом, что не в силах изменить. Может, вам стоит оплакать своего мальчика, а не бросать оскорбления Невидимому — или самому себе.

Он долго не отвечал. Но наконец пробормотал:

— Возможно, вы правы.

*

Волчья стая не отступила слишком далеко. Они оставались, пока солнце не показалось из-за скал, а затем исчезли в лесу, оставив своего мертвого товарища.

Когда солнце взошло, Филипп в изнеможении опустился на корточки, опираясь на меч, его голова покоилась на эфесе. Она положила руку ему на плечо. Как и катары, она верила, что убивать кого бы то ни было — грех. Но так легче было думать, стоя на коленях в церкви. В темноте, в окружении голодных волков, веру сохранить было труднее.

LXXI

Монтайе возвышался на одиноком утесе из почерневшего известняка. Под стенами крепости в желтом солнце дремали охристые крыши города. «Живущим здесь людям скоро предстоит грубое пробуждение», — подумал он.

С северной и восточной сторон головокружительные скалы обрывались в глубокие ущелья. Южные и западные стены были защищены высокими барбаканами. К нему можно было подойти лишь по дороге, ведущей вверх из долины.

Сначала Филипп изучал его глазами воина, оценивая слабые места, где бы он разместил свои катапульты, будь он врагом, как бы он лишил гарнизон воды. Красные стены, окружавшие город, могли удержать разбойников и волков, но не выдержали бы решительного штурма армии с осадными машинами. Он полагал, что люди Тренкавеля скоро это признают. Но сама крепость выглядела грозно.

Подъем к городу был долгим и жарким, мимо заброшенных виноградников и оливковых рощ. Фабриция сегодня шла лучше; она сказала, что ноги болят меньше. И все же ей потребовалось все утро, чтобы проковылять оставшиеся пол-лиги от ущелья.

Обочины дороги буйствовали тимьяном и дикими лютиками. Наконец-то немного радости. Они миновали мельницу и сторожевую башню. Повешенный, вернее, то немногое, что от него осталось, качался на ветру.

У ворот было всего двое стражников, лениво опиравшихся на свои пики. Один из них шагнул вперед и преградил путь своим оружием.

— Куда это вы собрались?

Филипп выхватил меч и в мгновение ока приставил его к горлу мужчины. Он схватил его за волосы и поставил на колени. Затем повернулся к его товарищу.

— Если ты шевельнешь хоть мизинцем, я вырежу ему потроха и засуну тебе в задницу, вы, наглые репы!

Ни один из них не шевельнулся. Один не мог; другой был просто слишком напуган. Филипп с трудом сдержал гнев.

— Меня зовут Филипп, барон де Верси. Я потерял своего коня, свои доспехи, свою веру и почти свою жизнь в вашей проклятой стране, когда пришел сюда с миром в поисках помощи. Я не потерплю больше дурных манер ни от кого. Если вы еще раз так заговорите со мной или с этой молодой женщиной, я вырежу вашу печень и скормлю ее вам целиком. Я ясно выражаюсь?

У стражников больше не было вопросов о их делах в Монтайе.

— У вас вспыльчивый нрав, сеньор, — сказала Фабриция.

— Один из моих многих недостатков, моя госпожа. Молю вас простить его. Я еще не прерывал поста, и меня оскорбляет третьесортный задира с пикой и плохими зубами. Я был воспитан в благородных традициях, и мне оскорбительно такое обращение.

Город был переполнен овцами, свиньями, козами и людьми. Пахло как в хлеву.

— Сеньор, в защиту тех людей у ворот, вы не похожи на господина, а я не похожа на госпожу. В нашем нынешнем положении мы сливаемся с простым стадом.

— К сожалению, вы правы, — сказал он. — Вы уже видите своих родителей?

— Пока нет.

— Беженцы, возможно, все внутри крепости. Пойдемте.

Каменный мост вел через сухой ров, а затем к деревянному подъемному мосту, который можно было опускать и поднимать из надвратной башни. Двор замка был в хаосе. Монтайе готовился к войне. Рыцари спешили в кузницу для последних поправок доспехов или заточки меча. Лакированные шлемы и щиты сверкали на солнце.

Беженцы разбили лагерь внутри и снаружи церкви. Уже стояла вонь, а осада еще даже не началась. Фабриция искала в испуганных лицах свою мать и отца.

— Может, они не пережили путешествие, — сказала она. Она схватила незнакомца, спросила, не видел ли он их; гиганта, сказала она, с кулаками как окорока; его жену, с рыжими, седеющими волосами и гордой походкой. Мужчина покачал головой и ушел. Она увидела кого-то из своей деревни и спросила снова. Тот неопределенно указал на другую сторону двора. Да, кажется, он видел Ансельма; посмотрите вон там.

Оборванец, сидевший на ступенях церкви, вскочил и выкрикнул ее имя; растрепанная женщина рядом с ним упала на колени и зарыдала. Фабриция бросилась к ним. Толпа вокруг смотрела холодно. Так мало радости в этом месте, возможно, она их раздражала.

— Мой крольчонок! — крикнул мужчина, подхватил ее и подбросил в воздух, как куклу. Фабриция разрыдалась, как и ее мать. Филипп помедлил, на мгновение подумав присоединиться к празднованию, но вместо этого отвернулся. Он был здесь чужим; он найдет ее позже.

Отряд солдат Тренкавеля, на щитах которых красовались горчично-черные цвета виконта, пробежал мимо него строем, направляясь к южной стене. Кто-то выкрикнул его имя. Филипп увидел, как Раймон отделился от отряда и направился к нему.