Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

— Хорошо, Виктор Андреевич. Да бог с ним, с ранением этим. Вы лучше расскажите, что на войне нового.

— Да что рассказать? Бои продолжаются. Тяжёлые. Боливийцы, рядовые солдаты, воевать научились, только нас и спасает, что у них в верхах постоянная грызня. Майоры и полковники хотят каждый сам добиться успеха, взаимодействие по-прежнему у них налажено плохо. Военные и жандармы друг друга недолюбливают. Военные считают, что в неудачном ходе войны виноват президент, который произвёл неверные назначения на высшие командные должности. Его ставленники держатся за места, а сам Саламанка опирается на жандармов и даже в действующей армии появляется только в сопровождении большого отряда охраны. Говорят, в среде военных зреет заговор, но точно ничего не известно. Такой вот змеиный клубок. Но нам это на руку.

— А что у нас? После Каньяда-Стронгест не начались пораженческие настроения?

— Нет, Алёша. Парагвайцы молодцы. На редкость упорные ребята, на наших казаков похожи. Новобранцы рвутся в бой. Думаю, до следующей зимы мы войну закончим. И слава богу, что у нас, в отличие от Боливии, политическая стабильность. Помнишь же… хотя откуда тебе… Знаешь ведь, что в России произошло, когда начались разброд и шатания. Отказались от победы, когда она — вот, только руку протяни.

— А в России что? У меня, правда, в уме только Таракановка и крутится, хоть и почти не помню её.

— Даже не знаю, Алёша. Судя по европейским газетам, там всё плохо. Правда, нет-нет да появится сообщение, что там по-разному. Страна живёт, новые заводы строит, каких в Российской империи не бывало.

— Вы-то её ещё помните, а для меня она почти чужая.

— Да, к сожалению. Через несколько лет ты станешь настоящим парагвайцем. — Гусятников лукаво взглянул на него. — Зазнобу-то себе ещё не нашёл, а?

— Нет, Виктор Андреевич. Мне иногда кажется, что я не предназначен для семейной жизни.

— Плохо, коли так, — сказал Гусятников. — Семья — естественное состояние человеческого бытия. Если б иначе было, вымерли бы мы давно. Как мамонты. Хотя в истории Отечества нашего бывали случаи, когда людей, не приемлющих семейной жизни, плодилось чрезмерно. Разбойники всякие, ушкуйники, первые казаки. Потом, конечно, такие индивидуумы вымирали. Как мамонты. Историю Пугачёва читал? Пера "нашего всего", Александра свет-Сергеевича [110]?

— Нет.

— Напрасно. Историю свою знать надо.

— А вы почему не женитесь?

Гусятников помрачнел:

— Пока в Европе жил, думал: вот-вот кто-то объявится, весточку от семьи принесёт. Или сами сбегут от большевиков. Но, видно, не судьба. Теперь вот — за много тысяч вёрст. И надежды не осталось. — Он помолчал. — А не женюсь я, потому как не до того сейчас. Вот война закончится, тогда и буду об этом думать. Я ведь ещё не шибко старый. Сумею детей вырастить и воспитать.

— Вот когда мне будет лет, сколько вам сейчас, я тоже подумаю.

— Может, оно и верно, — сказал Гусятников, — только не верно. Семью создавать надо молодым, чтобы успеть внуков понянчить да показать им, с какого конца винтовку заряжать.

— А может, внукам это знание без надобности?

— Может, и так, — согласился Гусятников, — но вряд ли.

Исчерпав "дискуссионный потенциал" темы, как сказал бы профессор Герусов, они сидели молча. Каждый, конечно, остался при своём и, признавая за другим право думать, как он считает нужным, не считали возможным продолжать дискуссию.

— Газеты европейские нечасто доводится читать, — сказал наконец Гусятников, продолжая: — А ведь в Старом Свете зреет, да что там зреет — уже созрела большая драка.

— Просветите несведущего.

— В Европе все недовольные результатами Версальского мира увеличивают армии. Германия, Италия. А в Испании…

— А Италия чем недовольна? — удивился Алёша. — Она же вышла победителем.

— Италии почти ничего не досталось по результатам мировой войны, вот горячие головы и хотят перекроить мир в свою пользу.

— А что в Испании?

— Пока мир, но внутри страны всё кипит. Забастовки, стачки или чёрт его знает что. Не люблю эту современную терминологию. Но зато в Германии всё спокойно. Гитлер забастовки запретил. Запретил и все партии, кроме собственной. А три месяца назад что натворил, знаешь?

— Нет. Я тогда в госпитале лежал и не был уверен, что в живых останусь.

— Действительно. Извини, я сгоряча запамятовал. Но неужели про "ночь длинных ножей" не слышал?

Алёша отрицательно покрутил головой.

— Он просто убил всех, кого опасался. В их числе был и тот самый Эрнст Рём, про которого я говорил пару лет назад.

— Тот немец, что служил в боливийской армии?

— Тот самый. Представляешь, вот просто взял, собрал своих сторонников и отправил их по домам убивать неугодных. Просто захотел и просто убил. Ни следствия, ни суда. Ну точно Карл Девятый [111] во время Варфоломеевской ночи. Знаешь, Алёша, мне порой кажется, что у Гитлера с душевным здоровьем не всё слава богу. И самое печальное, что, как пишут газеты, его поддерживают девять немцев из десяти [112].

— Я вижу, вы держите руку на пульсе мира, — пошутил Алёша. — В Асунсьоне даже среди эмигрантов я ни о чём подобном не слышал. А парагвайцам подавно не до европейских дел.

— Их можно понять, — ответил Гусятников. — Что им грядущая европейская буза? Чакская война рядом, и во многих семьях есть покалеченные и убитые. А эмигранты издали наблюдают за тем бешеным зверинцем, в который превращается Европа, и тихо радуются, что успели вовремя оттуда сбежать. Да и Европе наша война неинтересна. Уверен, что о битве при Каньяда-Стронгест в газетах написали где-нибудь между сообщениями о новой любовнице Лесли Ховарда [113] и успешных родах белой медведицы в Стокгольмском зоопарке.

Позже, когда Алёша по пути домой обдумывал их разговор, он решил, что значительная часть сознания Гусятникова по-прежнему остаётся в Европе. Кроме него, никто из знакомых не интересовался делами Старого Света настолько глубоко. Возможно, за исключением профессора Герусова. Но тот приехал в Парагвай недавно и, по его словам, намерен в ближайшее время отправиться в Мексику. Он, несомненно, человек широкого кругозора и интересоваться делами в других странах не перестанет, но таких, как он или Гусятников, немного.

Алёша ехал набережной Парагвая. Красное солнце уже коснулось линии горизонта, но прохладнее не стало. Ветер стих, и к дневной жаре добавилась одуряющая духота. Он вспомнил, что в последний раз он ел только дома, утром, а во время поездки чувство голода не давало о себе знать, как часто бывает в очень жаркую погоду. Но сейчас желудок явно напоминал своему хозяину, что он уже много часов не был занят делом.

Алёша похлопал по шее Эль-Фуэго: конь был в куда лучшем положении, чем его хозяин. Во время каждой остановки он находил время, чтобы ощипать траву на обочине или, если позволяли обстоятельства, отойти от дороги подальше — туда, где трава, не вытоптанная ногами людей и лошадей, была выше и гуще.

На набережной стояло несколько скамеек, на которых сидели семьи жителей парагвайской столицы, любуясь отражением в водах Парагвая заходящего солнца. Вокруг носились толпы детей разного возраста, играя и гомоня. Из реки на берег осторожно выполз молодой кайман. Увидев такое количество шумных людей, он в нерешительности застыл, оставаясь задней частью туловища в воде. Дети, завидев его, толпой бросились к пресмыкающемуся, закричав ещё громче. Перепуганный кайман, увидев несущуюся к нему гомонящую толпу маленьких людей, развернулся и стремительно скрылся в воде, ударив на прощание по поверхности реки хвостом, обдав при этом брызгами всех, кто успел подбежать близко.

На крайней скамейке сидели двое пожилых людей, о чём-то негромко беседующих. Один из них поднялся, попрощался с оставшимся и ушёл. Второй так и остался сидеть, глядя на заходящее солнце. Когда Алёша поравнялся со скамейкой, то с удивлением обнаружил, что это Илья Иннокентьевич Герусов, профессор философии, ещё месяц с лишним назад обещавший уехать в Мексику. "Надо же, — подумал Алёша, — у меня сегодня прямо день встреч со старыми знакомыми. Хотя Герусов, конечно, старый только по возрасту, а не по стажу знакомства со мной".