Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

— Дети, вам пора спать, — сказала мама. — Пойдёмте-ка, я вас накормлю и уложу. Алёша, помоги.

Через пятнадцать минут они, забыв о недавней ссоре, уже сыто зевали во весь рот. Алёша помог маме уложить Александра и Серафиму и отправился в столовую. Отец сидел за столом. Перед ним стояла скороварка с пшённой кашей, приправленной сливочным маслом. Рядом в большой глубокой чашке дымилась изрядная порция гуляша. Одна створка окна была открыта, чтобы хоть немного охладить нагретое за день помещение.

— Сам готовил, — сказал отец. — Маме трудно, с двумято. Не успевает.

— Подождём, пока малышей уложит, — произнёс Алёша.

— Конечно.

Через десять минут в столовую вошла Ирина Васильевна.

— Громко не говорите. Пусть заснут покрепче.

— Хорошо, — едва не шёпотом ответил отец.

Ирина Васильевна разложила еду по тарелкам, и они принялись ужинать.

— Папа, ты не знаешь, мой батальон ещё в Асунсьоне?

— Да, сынок. И Виктор Андреевич с ним. Заходит к нам. Говорит, раньше начала декабря не выступят.

— Что в газетах про войну пишут? В "Викторию" почту нечасто привозили, да и не было у меня желания читать. Хотелось отвлечься, пока рана не заживёт.

— Пишут, что всё не так уж и плохо, как можно было ожидать после Каньяды. Наши постоянно тревожат боливийцев, и те вынуждены повсеместно перейти к обороне. А сидя в обороне, войны не выиграть. В августе полковник Франко здорово прошёлся по боливийским тылам. Говорят, даже окружил чуть не всю боливийскую армию. Сейчас там бои идут [107].

— Завтра к Гусятникову съезжу. Сначала к Рамону с Марией зайду, потом в госпиталь, а потом в батальон. Какие-то новости о знакомых есть?

— "Надежда" наша ещё дышит, правда, с трудом. Власти выделили для помощи колонии несколько пленных боливийцев. Работают за еду, платить им нет возможности. Думаю, после войны, когда пленных отправят домой, колония и умрёт.

— Этого следовало ожидать. Там ведь почти никто не знает сельский труд. Даже ты, наверное, отвык.

— Некоторые колонии выстояли и развиваются. В том числе и русские.

— Папа, эстансия, которая принадлежит отцу Роберто, чувствует себя прекрасно и постоянно расширяет производство. Но люди, которые ею руководят и на ней работают, превосходно знают сельское хозяйство. А мы взялись не за своё дело.

— Наверное, так, сынок.

— Алёша, а ты не думал о женитьбе? — внезапно спросила Ирина Васильевна. — Тебе уже двадцать лет. Пора.

— Мама, какая женитьба может быть во время войны? Мало ли в Парагвае вдов?

— Война же не вечная.

— Вот закончится, тогда можно будет и поговорить. — Он поморщился. — Прошу, больше не надо на эту тему.

— Хорошо, Алёшенька.

Об оконное стекло ударилась летучая мышь. Скользнула вниз, взлетела и снова направилась к окну, чтобы на этот раз наверняка влететь в дом через распахнутую вторую створку. Николай Сергеевич вскочил с места и, схватив веник, замахал им, преграждая животному путь. Потом закрыл окно и поставил веник в угол:

— Только нетопырей нам здесь не хватало [108].

— Пойдёмте спать, — сказала Ирина Васильевна. — Ночь на дворе.

На следующее утро Алёша встал поздно. Отец уже ушёл на службу, а мама нянчилась с детьми. Как только Александр и Серафима начали ходить, забот у неё прибавилось, поэтому три раза в неделю в дом к Степановым приходила Габриэла, пятнадцатилетняя дочь Рамона и Марии. Вот и сейчас она гремела на кухне кастрюлями, негромко напевая песню на языке гуарани.

Алёша оделся, умылся и вышел на кухню. Габриэла заинтересованно, кокетливо, уже по-женски, стрельнула в него глазами и вежливо сказала по-испански:

— Добрый день, сеньор Алехо.

— Здравствуй, Габриэла. Говорят, твой брат с войны вернулся?

— Вернулся. Правда, одну ногу у него боливийцы забрали, — вздохнула девочка, — зато вторая на месте. Но у мужчин ведь главное — не ноги.

Габриэла хихикнула, взглянув на него с прищуром.

— Это верно, — рассмеялся Алёша, которому было забавно слушать рассуждения ребёнка, едва вступившего в пору взросления. — Он сейчас дома?

— В лавке. Сидит торгует. Отец сказал — отдыхай, ты же после ранения, — а он не хочет. Говорит, что должен работать, потому что надо зарабатывать деньги. Отец обещал ему новую ногу заказать в Буэнос-Айресе. Не простую деревяшку, как сейчас, а другую, хорошую. Правда, это не скоро ещё. Далеко, и денег много стоит.

— Спасибо, Габриэла. Пойду, навещу твою семью.

— До свидания, сеньор Алехо.

Спустя несколько минут Алёша входил в бакалейную лавку Рамона. В помещении густо пахло подсолнечным маслом. "Разлили, наверное, — подумал он, — ишь ты, даже воздух, кажется, стал масляным".

За прилавком сидел молодой худощавый парень, перед которым лежала раскрытая книга. Рядом стояли прислонённые к свежеокрашенной столешнице костыли. Увлечённый чтением, он не сразу заметил вошедшего.

— Здравствуй, Хоакин, — сказал Алёша. — Как здоровье?

Парень оторвался от книги, на мгновение словно завис в пространстве, приходя в себя.

— Здравствуй. Кажется, ты и есть тот самый русский Алехо? — произнёс он, уловив акцент.

— Да.

Парень встал со стула и протянул руку:

— Здравствуй. Отец говорил, что ты геройски сражался при Каньяда-Стронгест и едва не умер в госпитале.

— Еле живой остался, — подтвердил Алёша, пожимая его ладонь.

— А у меня вон, — Хоакин кивнул на костыли, — вместо одной живой ноги — две деревянных. Отец говорит, в Аргентине хорошие протезы делают. Денег немного накопим — съездим с ним в Буэнос-Айрес.

— Главное, что живой, — ответил Алёша. — Теперь надо не жалеть о том, что уже всё равно прошло, а думать, как дальше жить. Прошлое ведь не вернуть, и ногу не вернуть. А в будущее надо смотреть с надеждой, так легче. Жить будем, мы же ещё молодые. Всё у нас впереди.

Он и сам не понимал, откуда взялись у него эти слова утешения. Как-то сами собой выскочили из головы через рот. Алёша видел, как приободрился Хоакин после его слов. И то ладно, тяжело же парню. По виду он такого же возраста, что и Алёша, а потерять ногу в двадцать лет — ой как невесело!

— Что читаешь? — спросил он, указывая на лежащую на прилавке книгу.

— Вот, — показал Хоакин. — Управление и бухгалтерский учёт в малом бизнесе. В библиотеке взял. Отец начал семейное дело, а я хочу его развивать. А для этого надо хорошо всё изучить. На университет у нас денег нет, но я могу сам кое-что узнать из книг или какие-нибудь курсы закончить.

Алёша улыбнулся: всё-таки молодец Хоакин. Это только на первый взгляд ему показалось, что тот сидит, погружённый в уныние, и жалеет себя. А ведь все парагвайцы, с которыми ему до сих пор доводилось встречаться, были оптимистами — Роберто, Фелипе-снайпер, Родриго-Шутник, да и остальные бойцы его взвода. Впрочем, нет, один никчёмный ему всё же встретился — первый командир его роты, погибший под Алиуатой. Но один погоды не делает, остальные же, даже раненные или увечные, смотрят в будущее с надеждой.

Он по-дружески, как с хорошим знакомым, попрощался с Хоакином, велев передавать привет родителям, и вернулся домой. Эль-Фуэго, хорошо отдохнувший и накормленный захваченным из "Виктории" овсом, пританцовывал на месте, спеша покинуть стойло.

Алёша решил, что когда он вернётся в полк, то оставит коня отцу. Пехотинцу он без надобности — одна возня да забота о прокорме. Наездник он — так себе, да и негоже командиру взвода гарцевать на коне в то время, когда его солдаты идут пешком. Некрасиво как-то. Но пока конь ему необходим: до госпиталя лучше добираться верхом, да и в расположение батальона не на такси же ехать, деньги-то у него почти закончились.

В госпитале он не застал ни доктора Антонио, ни Ивана Христиановича. Побродив по полупустым палатам и процедурным, наконец нашёл незнакомого врача. Среднего роста невзрачный мужчина лет сорока пяти, на вид европейского происхождения, сидел в ординаторской и что-то писал в тетради. Алёша поприветствовал его и спросил: