Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович

Глава тринадцатая

ПЕРЕМЕНЫ

Эстансия "Виктория" — Асунсьон, сентябрь — октябрь 1934 года

Они встречались каждую ночь в течение двух недель, и каждый раз Фабиола уходила, когда ночь начинала светлеть, а сверчки прекращали свой нескончаемый скрежет. Наутро она шла в индюшатник, таскала в вёдрах воду, дроблёное зерно, кормила и поила птицу, собирала яйца. Работа была не из самых лёгких, но она не жаловалась, и на её лице постоянно блуждала загадочная улыбка. А на следующую ночь всё повторялось.

Алёша ощущал в себе какие-то изменения. Чувство ответственности за Фабиолу — ведь она теперь его женщина — боролось со скукой деревенского бытия. Весь невеликий набор доступных ему занятий и развлечений в "Виктории" он уже исчерпал.

Ему хотелось быть с Фабиолой, но одновременно изо дня в день повторяющаяся рутина сельской пасторали, осточертевшей ему ещё со времён "Надежды", делала дальнейшее нахождение в "Виктории" невозможным. Он чувствовал, что уже в достаточной степени окреп, и огромная роль Фабиолы в улучшении его состояния была несомненной. Теперь его деятельная натура жаждала действия, но сельский труд был последним родом занятий, который подошёл бы ему.

Он представил, каково это — повторяющийся из года в год набор одних и тех же действий, — и ему стало плохо. Посадка, прополка, уборка, снятие с деревьев урожая, откармливание птицы или свиней, забой скотины, приготовление из неё колбасы.

Колбасы! Боже ж ты мой! Всё одно и то же, одно и то же! Лето-осень-зима-весна, лето-осень-зима-весна. Мало, что ли, того, что природа и без того устроила вечный круговорот, от которого не деться никому и никуда. И устраивать свой маленький личный круговорот совершенно не стоит! Может, на первых порах и будет сказываться эффект новизны, но постепенно новизна уйдёт, а рутина — вот она! — и тогда начнётся тоска. Тоска по чему-то, что упустил, сделав однажды неверный выбор. А потом — что? Ездить, как другие эстансьеро, на охоту, пить канью да завести вторую или третью семью? Фабиола — прекрасная девушка, но… Но.

Фелипе ходил, бросая на Алёшу странные взгляды, но, кроме него, кажется, никто не догадывался о его отношениях с Фабиолой. Да и Фелипе — Алёша был уверен — имел только предположения на этот счёт, своим чутьём охотника научившийся различать нюансы настроения не только зверя, но и человека. В том, что Фабиолу никто ни разу не видел во время её частых визитов к нему в комнату, сомнений у Алёши даже не возникало. Он не понимал, почему он в этом убеждён, но… вот так.

Роберто, занятый делами, постоянно где-то пропадал. Алёша видел его не чаще двух раз в неделю — чем-то озабоченного, задумчивого. Он то ездил в столицу, то на пастбища, то крутился возле возводимого строителями здания мясоперерабатывающего завода. Дон Даниэль тоже был постоянно занят, и даже Фелипе, прежде бездельничающий по причине ранения, теперь привлекался Роберто для выполнения различных его поручений.

Однажды вечером Алёшу, неосторожно споткнувшегося о камень и с размаху влетевшего в заросли молодой табебуйи [103], укусил в руку филодриас [104], принявший его конфуз за вторжение в свои владения. Место укуса сразу распухло и покраснело. Алёша, не в полной мере знакомый с многочисленными парагвайскими змеями, уже собрался бежать к фельдшеру, но его остановила Фабиола, невесть как почувствовавшая, что ему нужна помощь. Девушка ласково взяла его за руки и сказала:

— Не бойся. Они не очень ядовитые. Завтра всё пройдёт. Только болеть будешь. И лекарство не поможет.

— Хорошо, — покорно ответил юноша, на которого спокойный тон Фабиолы подействовал лучше любого лекарства, — но ты всё равно приходи сегодня.

— Конечно, — ответила девушка и, не оглядываясь, пошла к своим индейкам.

Ночью она принесла ему каких-то листьев и велела жевать, обильно запивая водой. Боль и правда утихла, а общее состояние улучшилось. Они лежали, обнявшись, в Алёшиной комнате и молчали. Кажется, Фабиола заснула. А он не мог даже вытащить из-под неё руку, затёкшую до степени онемения. Она, пошевелившись, погладила его по месту укуса, и её прикосновение было приятно. Рука уже почти не болела. Ему отчего-то стало грустно.

— Ты скоро уедешь, — то ли вопросительно, то ли утвердительно сказала Фабиола. — А я останусь.

— Война, — ответил Алёша.

— И я не знаю, вернёшься ли, даже если тебя не убьют.

Алёша этого тоже не знал, но сказать об этом влюблённой Фабиоле было бы верхом мерзости.

— Вернусь, — ответил он. — Когда закончится война, я вернусь.

— Хорошо, — согласилась она. — Мы будем тебя ждать.

— Ты о ком? — удивился он.

— Пойду я, — сказала Фабиола. — Уже несколько недель не высыпаюсь. Устала.

— Останься.

— Нет. В другой раз.

Она поднялась и ловко, как змея, влезла в своё платье и надела лёгкие сандалии, которые она, в отличие от большинства работниц эстансии, носила постоянно. Алёша встал, чтобы проводить её, но уже почти зажившая рана, вероятно, под воздействием змеиного яда и неудобного положения, в котором он лежал, дала о себе знать. Он непроизвольно охнул от боли, и Фабиола взяла его за руку. Боль словно испарилась, а по телу пробежала тёплая волна.

— Вот кончится война, — сказала она, выпустила его руку и вышла, а он смотрел ей вслед и не мог понять, зачем она сказала про войну.

На следующий день, когда Алёша, скучая, бродил в одиночестве по эстансии, к нему, оставляя деревяшкой-протезом в красноватой парагвайской пыли небольшие круглые следы, словно стивенсоновский пират Джон Сильвер, подошёл Роберто. Он сердечно обнял Алёшу:

— Здравствуй, брат. Извини, что совсем забыл о тебе. Дел много, завод надо через два месяца запустить. Вот и мечусь: то в Асунсьон, то обратно. Сегодня вот оборудование для завода должны привезти из Аргентины — устанавливать надо и расселять мастеров, что будут его налаживать.

— Я помогу! — встрепенулся Алёша. — Всё равно от безделья аж скулы сводит.

Он с удовольствием перевёл на испанский сочную русскую метафору.

— Ты отдыхай, заняться делом и без тебя есть кому. Давай присядем в тени.

Они уселись на скамью под пальмой неподалёку от главного строения усадьбы. Роберто достал сигару с красно-жёлтым ободком и надписью "Роr Larranaga" [105], обрезал кончик и предложил Алёше. Когда тот отказался, сам с удовольствием прикурил сигару и выпустил изо рта струю густого синего дыма. Алёша подумал, что его друг становится всё меньше похожим на того Роберто — его командира роты, боевого, дотошного и всевидящего, благодаря которому они три дня после поражения под Каньядой уходили от боливийцев, отвлекая их от преследования отступающего батальона. На того человека, которого уважали и любили все солдаты роты, а другие бойцы батальона тихо завидовали и жалели, что им волей случая не довелось воевать под его командованием. И всё больше — на обычного богатого эстансьеро.

Нет, Алёша был уверен, что Роберто не стал хуже, чем был раньше. По разговорам он знал, что Роберто, как и его отца, уважают за справедливость и заботу о рабочих эстансии. Но он становился, да что там становился — уже стал другим! И эти изменения были Алёше неприятны. В его друге появилась расчётливость, он даже мыслить стал по-другому. Это было видно уже во время их поездки от Асунсьона до "Виктории". И эта дорогая кубинская сигара довершила картину.

Алёша, не считая "Надежды", никогда не занимался сельским трудом и не понимал, что расчётливость, которую он считал мелочной, — залог успешности любого производящего предприятия. Родители его этого тоже не понимали, поскольку их земледельческий крестьянский опыт ограничивался детскими и юношескими годами в Таракановке и успел основательно подзабыться, да и не был никогда достаточно основательным для того, чтобы оставить след в их мироощущении. А эпопея с "Надеждой" осталась лишь ярким, но коротким фрагментом их бытия в Новом Свете. После принятых полковником Кермановым нерациональных решений они не собирались посвящать жизнь земледелию, справедливо полагая, что за те же усилия в столице они получат в несколько раз больший доход, нежели в "Надежде".