Смотритель маяка (СИ) - Шиленко Сергей

С высокого борта плавно спустилась деревянная шлюпка, в которую проворно прыгнули двое матросов на вёсла и один человек в полной офицерской форме.

Ноги сами понесли меня вниз по винтовой лестнице к каменному причалу, свежий ветер у самого выхода из башни неприятно напомнил о моём внешнем виде. Боцман уверенно трусил следом, всем своим видом выражая полную готовность встречать незваных гостей.

Ритмичный плеск длинных вёсел и короткие команды разносились над водой. Эти звуки строгой человеческой дисциплины приносили невероятное успокоение после бесконечного воя беспардонного ветра. Деревянный нос лодки мягко ткнулся в скользкие прибрежные камни скромного пирса.

Мужчина лет пятидесяти с шикарными усами в безупречном мундире капитана первого ранга шагнул на берег, окинул меня внимательным взглядом, посмотрел на рыжего кота и снова на меня. В этой затянувшейся паузе повисло взаимное изучение двух совершенно разных миров.

— Почему не по форме, матрос? — капитан чётким движением приложил руку к козырьку фуражки.

Моя рука поднялась к виску в неуклюжем ответном приветствии.

— Случайность, господин капитан, — не без усмешки произнёс я.

— К пустой голове руку не прикладывают, уважаемый, — строгое лицо офицера озарилось широкой и очень тёплой улыбкой.

Он сделал уверенный шаг вперёд и крепко обнял меня, словно старого друга после долгих лет разлуки. От его мундира пахло крепким табаком и машинным маслом. Странное напряжение моментально ушло, уступив место спокойной уверенности.

— Одежду поправим, не дело это, — он кивнул матросам, отправляя их обратно на борт крейсера.

Парни запрыгнули в лодку и взялись за вёсла, готовясь оттолкнуться от скользких камней. Капитан задержал их жестом руки и повернулся ко мне с отеческой теплотой во взгляде.

— Чем накормишь капитана первого ранга, матрос?

Я немного замялся, чувствуя расползающуюся по лицу неловкую улыбку.

— Уха, господин капитан, только картошки нет и морковки.

Гость на секунду нахмурил густые брови, а затем раскатисто и громко рассмеялся.

— Какая же это уха? Рыба и вода — это аквариум!

Он резко развернулся к ожидающим в шлюпке подчинённым.

— Картофель и морковь! Коку скажите, Егорьев велел! Никак не привыкнет.

Глава 8

Матросы козырнули, налегли на вёсла, и шлюпка резво отвалив от скользких камней, помчалась обратно к белоснежному борту крейсера.

— Как звать-то тебя, служивый? — капитан окинул внимательным взглядом мой голый торс, пока мы неспешно поднимались по тропе к Маяку.

— Владимир, — ответил я, зябко поводя плечами под свежим ветром. — Владимир Иванович.

Скрытая за густыми усами улыбка тронула губы офицера, лицо его заметно посветлело.

— Русский? Вот так радость, братец! А я уж, грешным делом, думал, одни басурмане в этих водах промышляют. Евгений Романович Егорьев к Вашим услугам.

Он на ходу протянул крепкую обветренную ладонь, рукопожатие вышло основательным и по-мужски скупым. Боцман, задрав хвост-ёршик, по-хозяйски семенил впереди, указывая дорогу.

По пути к дверям капитан с интересом оглядывался, его взгляд зацепился за мой скромный, огороженный камнями огород.

— Хм, земледелием промышляете, Владимир Иванович? Похвально, флотский порядок сразу видно, да и с землёй оно спокойнее.

Затем он посмотрел на гирлянду солёной рыбы, покачивающуюся на ветру.

— А запасы держишь исправно. Молодец, матрос, с таким подходом не пропадёшь.

Мы вошли в прихожую, а затем поднялись на второй этаж, в кухню. Тёплый воздух от раскалённой печи мягко обнял за плечи. Егорьев по-хозяйски прошёл к плите и заглянул в котелок с моим варевом.

— Так-с, — капитан добродушно усмехнулся в усы. — И вправду аквариум. Разве ж это уха, Володя? Эти слёзы коту отдай, сейчас настоящую, флотскую сообразим.

Снизу послышался топот тяжёлых ботинок по ступеням, двое матросов в бескозырках вошли на кухню. Один держал в руках мешок с картофелем, луком и морковью, от которого отчётливо пахло чёрным перцем и лаврушкой, другой матрос бережно положил на стол перевязанный бечёвкой сверток.

— Уголь? — коротко спросил Егорьев.

— На месте, господин капитан, внизу сложили, — бодро отрапортовал матрос и, переминаясь с ноги на ногу, добавил. — Разрешите обратиться?

— Ну? — начальник кивнул.

— Сыромятин как прознал, что вы уху задумали, от себя луку отсыпал. Сказал, «какая ж уха без лука, одно баловство!»

Егорьев тепло усмехнулся, принимая мешок.

— Добро, передай старику мою благодарность. Свободны, голубчики, ждите сигнала.

Когда шаги матросов стихли внизу, капитан кивнул на сверток на столе.

— Принимай снабжение. Негоже смотрителю гостей в исподнем встречать, продует насквозь.

Я развязал бечевку. Внутри оказалась плотная матросская роба из тёмно-синего сукна, чистая нательная рубаха и добротный бушлат. Ткань пахла стиркой, морем и немного табаком.

Рубаха приятно скользнула по коже, плотное сукно робы мгновенно отсекло остатки уличного озноба, а размер подошёл идеально. Грубая ткань грела, возвращая вместе с теплом ощущение нормальности, я больше не казался себе потерпевшим кораблекрушение дикарём.

— Премного благодарен, Евгений Романович, — я разгладил жёсткие складки на груди. — Царский подгон! Век не забуду.

Капитан вопросительно приподнял густую бровь, доставая из ножен свой нож.

— «Подгон»? Забавное словечко. Впрочем, носи на здоровье, голубчик, форма дисциплинирует. А теперь давай-ка, братец, чисти рыбу, пока я овощами займусь, отужинаем по-людски.

Я кивнул, и мы принялись за дело.

Первым делом нужно было дать печи правильный жар. Антрацит с «Паллады» оказался настоящим сокровищем. Чёрные, переливающиеся на свету куски, легли на раскалённые угли и почти сразу занялись ровным гудящим пламенем. Никакого едкого дыма или случайных искр, только мощный и очень долгий жар, от которого на кухне мигом стало по-банному тепло. Капитан тем временем расстегнул воротник и аккуратно, чтобы не запачкать, снял тужурку, повесив её на спинку стула. Оставшись в ослепительно белой рубахе, он по-простому закатал рукава, обнажив крепкие предплечья. В его движениях не чувствовалось ни суеты, ни барской брезгливости к «чёрной» работе.

Я сбегал в грот, взял из холодного садка две свежие мясистые рыбины, выловленные ещё утром, и быстро их выпотрошил.

На другой стороне стола ритмично застучал нож, Егорьев орудовал своим клинком с завидной сноровкой. Сочный хруст, и крупная морковь распалась на идеально ровные кружочки. За ней последовала картошка, а затем в дело пошёл тот самый лук от кока Сыромятина. Резкий, острый и почти забытый запах свежеразрезанной луковицы ударил в нос, и у меня невольно защипало в глазах.

— Вода закипела, Владимир Иванович, давай-ка рыбу, — скомандовал капитан.

Куски рыбы отправились в котелок, следом полетели овощи. Егорьев достал из кармана бумажный кулёк, развернул его, и по тесной кухне поплыл пряный, густой дух чёрного перца горошком и благородного лаврового листа.

Это был настоящий пир. Пар поднимался над котелком, смешиваясь с теплом от угля, и казалось, что холодные каменные стены Маяка впервые за тысячелетия напитались запахом настоящего человеческого жилья.

Я стоял у печи, снимая пену деревянной ложкой, и ловил себя на странной мысли. Глядя на этого человека в белоснежной рубахе, чувствовал себя восторженным юнгой, который в детстве читал потрёпанные книжки про фрегаты и мечтал оказаться на настоящем корабле. И вот он, капитан первого ранга Российского Императорского флота, стоит на моей кухне и учит меня варить уху. Если и можно представить себе лучшую жизнь после смерти, то это именно она.

Боцман, до этого внимательно следивший за процессом с безопасного расстояния, не выдержал, запах свежей рыбьей обрези свёл его с ума. Рыжий наглец бесшумно запрыгнул на край стола и по-пластунски, прижав уши, потянулся когтистой лапой к доске, где лежали остатки рыбы.