Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик

Внутренние часы подсказали Джеку, что через несколько минут он услышит вторые склянки первой собачьей вахты. И действительно, не успел он закрыть ящик стола, как плотник мистер Бентли и его помощники уже дышали под дверью, ожидая возможности ворваться внутрь со своими киянками и снять все переборки и двери, нарушив уединение и уничтожив всякое отличие капитанской каюты от остального опердека — знаменитая «подготовка корабля к бою», которую проводили на «Сюрпризе» почти каждый день пребывания в море с тех пор, как Обри получил удовольствие им командовать. В спину плотникам дышали Киллик, его помощник и Падин, в разы превосходивший их по силе, готовые увязать всё движимое имущество и отправить его вниз; а за ними, на расстоянии, которое едва ли можно было назвать приличным, мялись расчёты четырёх двенадцатифунтовок, наступавшие друг другу на ноги в нетерпеливом стремлении добраться до своих орудий.

Джек надел мундир, быстро прошёл сквозь них и поднялся по трапу. Там с наветренной стороны или, во всяком случае, справа от коечной сетки стоял Пуллингс, несший вахту, и рядом с ним барабанщик. Старшина-рулевой, согласно ритуалу Королевского флота, скомандовал воображаемому морскому пехотинцу: «Перевернуть часы и отбить склянки», сам выполнил первую часть приказа и поспешил к судовому колоколу.

На втором ударе Джек сказал: «Капитан Пуллингс, бейте тревогу».

Это были обычные, много раз повторявшиеся ранее команды, после которых как обычно загремел барабан, послышался приглушённый торопливый топот босых ног, бегущих на свои боевые посты, затем капитану традиционно доложили «Все в сборе, с вашего позволения, сэр!», и вот уже Джек стоял, созерцая молчаливых, сосредоточенных людей на палубе – орудийные расчёты сгруппированы в неизменном порядке вокруг своих пушек, дымятся фитили, вся боевая машина готова к немедленным действиям.

Это было что-то невероятное. Вся громада парусов, от нижних до трюмселей, висела тряпками, с обвисшим пузом; дым фитилей поднимался вертикально вверх, а по левому и по правому борту на мили вокруг простиралась зеркальная водная гладь, которой садящееся солнце придавало необычный пурпурный оттенок. И нигде, ни в безоблачном небе, ни на атласной поверхности огромного океана не было никакого движения, ни живого, ни мёртвого.

И в этой тишине было слышно только, как доктор Мэтьюрин сурово говорит какому-то очень тугоухому матросу, страдающему расстройством пищеварения, что причина его недомогания – «угрызения совести провинившегося желудка», что ему нужно прожевывать каждый кусок еды не менее сорока раз и «отказаться от этого ужасного грога».

– Что ж, капитан Пуллингс, – наконец произнёс Джек. – Так как завтра будет праздничный салют, мы просто подвигаем пушки туда-сюда полдюжины раз. Затем уберём трюмсели и бом-брамсели и посвятим остаток дня чествованию короля.

Бедняга король очень любил юного Моцарта, сидел рядом с ним за фортепьяно и переворачивал страницы нот. Ему, наверное, понравились бы пьесы, которые они играли тем вечером, все настолько моцартовские, насколько их могла сделать таковыми любовь к этому великому человеку. И хотя канонических дуэтов для скрипки и виолончели у них не было, дерзкий ум мог переложить дуэты для скрипки и альта, как и множество других композиций, где скрипка задает тон, а виолончель ей как бы аккомпанирует. Но в разы бóльшая смелость нужна, чтобы покуситься на оперы, согласованно играя разные пассажи и затем по очереди импровизируя. Вероятно, их игра не всем нравилась – и определённо злила Киллика – но им самим доставляла огромное удовольствие; поэтому, когда они отложили смычки после своей версии «Песенки ветра», Джек сказал:

– Не знаю ничего другого столь же прекрасного и трогательного. Я слышал, как её исполняла Ла Сальтерелло со своей младшей сестрой, когда был помощником штурмана, как раз перед тем, как меня произвели в лейтенанты; Сэм Роджерс — пьяница и развратник, каких поискать, упокой Господи его душу – сидел рядом со мной в онемевшем зале, и было слышно, как слезы капают ему на колено. Боже, Стивен, радость нагоняет на меня сон. А тебе от радости не хочется спать?

– Нет. И я считаю, что ты слишком много спишь последнее время, конечно, после всех этих нудных бесконечных мучительных и беспокойных недель или даже, прости Господи, месяцев в этой гнусной каторжной колонии тебе необходимо было как следует восстановиться; но прими во внимание, что сон и ожирение идут рука об руку, как добро и зло. Вспомни об осенних сонях или ежах, впадающих в спячку – мне будет жаль, если ты ещё наберешь вес. Возможно, тебе стоит ограничиться одной тарелкой поджаренного сыра перед отходом ко сну. Судя по запаху, его уже несут.

– Когда-нибудь в другой раз обязательно, – ответил Джек. – Но сегодня канун ночи Гая Фокса, поэтому из уважения к приличиям надо праздновать по полной. Любое другое граничит с изменой и отдаёт непроходимым папизмом. О Боже, Стивен, меня опять увалило под ветер. Прости.

Необыкновенное спокойствие моря и, как следствие, неподвижность койки создали у спящего капитана полное ощущение, что он находится дома; иллюзия была настолько сильной, а сон таким глубоким, что всё его тело размякло и расслабилось так, что даже двойное надраивание палубы с последующей сушкой (в честь праздника) не достучались до его сознания. Рид тоже с трудом его добудился, когда прискакал в шесть склянок с докладом, что корабль получил пробоину.

– Вахта капитана Пуллингса, сэр, в борту пробоина ниже ватерлинии чуть в корму от орудия, называемого «Умышленное убийство». Он подумал, вы захотите знать.

– У нас течь?

– Не совсем. Это меч-рыба, и её меч закупорил дыру.

– Когда закончите шутить свои шуточки, мистер Рид, пойдите и сообщите доктору. Полагаю, рыбу не вытащили?

– Пока нет, сэр. Неуклюжий Дэвис бросил в неё гарпун так сильно, что он прошёл насквозь через её голову. Теперь пытаются завести булинь вокруг хвоста.

Неуклюжий Дэвис числился матросом первого класса, потому что следовал за капитаном Обри с корабля на корабль, что бы Джек ни делал, а на «Сюрпризе» не было ни салаг, ни моряков второго класса – но он не обладал никакими морскими навыками, кроме способности швырнуть гарпун с ужасающей силой, которая до сих пор не пригодилась ему ни в одном плавании за последние десять или двенадцать лет. К тому времени как Джек поднялся на палубу, меч-рыба, не спешившая покориться смерти, наконец перестала биться. Булинь завели, и группа ютовых под единоличным руководством Дэвиса, который не допускал ничьего вмешательства, даже со стороны офицеров, осторожно поднимала рыбу из воды; та блестела в лучах утреннего солнца, её серый спинной плавник повис.

– Кто-то из histiophori, – заметил Стивен, стоявший в одной ночной рубашке. — Вероятно, pulchellus.

– А есть его можно? – спросил Пуллингс.

– Конечно, можно. Он гораздо вкуснее вашего обычного тунца.

– Тогда мы можем наконец закатить пир, – сказал Пуллингс. – Последние две недели меня с каждым днём все сильнее мучает стыд, даже в глаза ей совестно смотреть – она же новобрачная, и всё такое. Доброе утро, сэр! – крикнул он, увидев Джека возле уступа на фальшборте. – Мы тут рыбу поймали, как видите.

– Я её поймал, сэр, – крикнул Дэвис, крупный, сильный, смуглолицый мужчина, обычно замкнутый, мрачный и погружённый в раздумья, но сейчас преображённый радостью. – Я поймал её. Осторожней там, чёртовы салаги. Я вбил гарпун прямо в её чёртову башку, ха-ха-ха!

– Отличная работа, Дэвис. Первоклассная, честное слово. Она, должно быть, весит фунтов пятьсот.

– Забирайте её хвост и брюхо, сэр. Вы ими наедитесь до отвала.

Глава четвертая

– Ну, по крайней мере, корабль набрал хоть какой-то ход, – сказал Джек, снимая рубаху и штаны и вешая их на коечную сетку подальше от следов сверкающей чешуи. – Я брезгую барахтаться в дерьме, накопившемся за два – нет, три дня и три ночи. Ты разве не идёшь?