Смотритель маяка (СИ) - Шиленко Сергей

Циркуль привычно лёг в пальцы. Закат разгорался.

— Пошли принимать хозяйство, Боцман. До темноты — три часа.

Глава 2

Три часа — это много, если знаешь, что делать, и мало, если не знаешь. Я не знал, но список задач уже выстраивался в голове сам, по привычке сорока лет у станка: топливо, еда, вода, рекогносцировка. Именно в таком порядке. Без тепла кристалл сдохнет, без еды — я, без воды — мы оба, а без разведки рискуем сдохнуть от чего-нибудь непредвиденного.

Боцман трусил впереди по лестнице, уверенно, как проводник, который водил эту экскурсию сотню раз. На втором этаже он остановился у двери кухни и посмотрел на меня. Требовательно. Кормить?

— Потом, — сказал я. — Сначала подвал.

Кот фыркнул, но пошёл следом. Под лестницей первого этажа чернел провал — каменные ступени, уходящие вниз, в сырость и холод. На схеме здесь значился грот с водозабором. Я спустился на три ступени. Воздух стал ледяным, пахнуло морем и гнилыми водорослями. В темноте плескалась вода — близко, в паре метров.

Боцман на верхней ступеньке. Дальше не пошёл. Сел, прижав уши, и уставился в черноту. Не шипел — просто смотрел.

— Понял. Не нравится, — я поднялся обратно.

Рядом с провалом — низкая дубовая дверь на приржавевшем засове. Кладовая. Навалился плечом, дверь поддалась с мерзким скрипом. Чиркнул зажигалкой, найденной раньше в кабинете. Огонёк заплясал, выхватывая из мрака стеллажи.

Почти пустые.

На нижней полке: пять жестяных банок без этикеток, два холщовых мешка, прогрызенных мышами, и свёрток в промасленной бумаге. Первая банка тяжёлая, внутри булькает. Тушёнка или что-то похожее. Остальные четыре — того же веса и звука. Калорий на несколько дней, если экономить.

В мешках — рис и горох, пара килограммов. Рядом сухарь, превратившийся в геологическую породу. Постучал им о полку — гранит. Зубы сломаешь, но выживешь.

Третий мешок, в углу. Развязал горловину — на пол посыпалась чёрная пыль. Уголь. Килограммов пять. Но когда поднял мешок, дно влажно просело. Нижняя треть промокла насквозь. Вода из грота поднималась сюда, медленно, но верно.

Я высыпал содержимое на пол, сортируя. Сухие куски — в одну сторону, мокрые — в другую. Сухих набралось от силы на два килограмма. Мокрые — бурая каша, которая не загорится, пока не просохнет. А сохнуть ей негде, потому что печь холодная, а печь холодная, потому что нет сухого угля. Замкнутый круг.

Два килограмма. Я прикинул. Топка на схеме — серьёзная, жадная. Два кило хватит часа на четыре, если подкладывать экономно. Четыре часа тепла — ничтожный запас для ночи, о продолжительности которой я понятия не имел. Может, шесть часов, может, двенадцать. Значит, нужно дополнительное топливо.

Я поднял голову и посмотрел на сломанный табурет в углу кухни. Потом на деревянные полки. На дверные косяки. На всё, что горит.

Хорошо. Дерева здесь достаточно. Не на неделю, но на ночь хватит. Стратегия: разжечь углём, потом поддерживать деревом. Уголь даёт жар, дерево — объём.

Вода. Я подошёл к латунным вентилям на кухне и крутанул. Труба загудела, захрипела — и выплюнула ржавую струю, которая через десяток секунд посветлела. Подставил ладонь, глотнул. Пресная. Холодная, даже питьевая. Значит, грот фильтрует морскую воду через породу, или здесь подземный источник. Неважно, вода есть — одной проблемой меньше.

Бочонок в углу кухни — полупустой. Набрал из крана доверху. Теперь пайка.

Вскрыл банку ножом. Жесть толстая, старой закалки, нож входил с трудом. Внутри — тушёнка. Волокнистая говядина в желтоватом жире. Желудок скрутило спазмом, рот наполнился слюной. Последняя еда — бутерброд с «Российским» в прошлой жизни.

Выложил кусок мяса на край стола.

— Это тебе.

Боцман не набросился. Степенно встал, обнюхал, посмотрел на меня здоровым глазом и принялся есть аккуратно, без чавканья. Я ел из банки. Холодное, пересоленное, липнущее к нёбу мясо. Вкуснее ничего в жизни не пробовал. Одна банка на двоих — достаточно. Четыре в запасе.

Оставалось полтора часа до заката. Хватит.

Я принялся за работу. Табурет со сломанной ножкой разобрал на составные. Нож оказался тупым, но дерево сухое, легло на щепу чисто. С нижней полки стеллажа снял доску — она не была прибита, просто лежала на скобах. Ещё одна. На полу кладовой нашёл обломки ящика. Всё пошло в общую кучу у печи.

Промасленная обёртка от какой-то железки — на растопку. Щепа — шалашиком. Зажигалка чиркнула, огонёк лизнул бумагу. Пламя пошло неохотно, задымило, потом окрепло, вытянулось. Тяга есть — дымоход чист. Печь загудела, сначала тихо, потом увереннее.

Поверх горящей щепы — угольные куски. Осторожно, по одному. Чёрный блестящий антрацит зашипел, потом начал потрескивать. По кухне поплыл запах горячего камня.

Дверцу закрыл, поддувало — приоткрыто. Металл защёлкал, расширяясь от жара.

Я представил, как наверху, под красным куполом, показатель заряда дрогнул и пополз вверх. Тридцать шесть процентов. Тридцать семь. Медленно, но процесс пошёл. Пока уголь держит температуру, мне нужно заготовить дров на всю ночь.

Следующие сорок минут я ломал, пилил и рубил. Ножом и руками — других инструментов не было. Ящик из кладовой, вторая полка, кусок дверного наличника в коридоре первого этажа, который и так болтался на одном гвозде. Каждая деревяшка — топливо, каждая щепка — минута тепла. Руки покрылись занозами, но заноз я не чувствовал — пальцы помнили работу с деревом и металлом, даже если голова была занята расчётами.

Куча дров выросла в углу кухни. На глаз — часов на шесть, если чередовать с остатками угля. Негусто, но на первую ночь сойдёт.

Снаружи свет начал меняться. Из окна кухни, выходящего на запад, я видел, как солнце тонуло в океане, окрашивая воду в багровый. Красиво. Отметил и отложил, на красоту времени нет.

Мокрый уголь я разложил на каменном полу рядом с печью — пусть сохнет от жара. К утру, может, дойдёт до кондиции.

Боцман лежал у печи, вытянувшись в полный рост. Урчал. Его спокойствие — лучший барометр: пока кот расслаблен, бояться нечего.

Я поднялся на пятый этаж проверить приборы.

Золотая карта под куполом пульсировала мягким светом. Заряд: сорок один процент. Рост медленный, но стабильный. Радар — янтарная сетка, покрывающая километров пять-шесть. Красные точки загрязнения на стёклах мозолили глаза. Я ткнул пальцем в ближайшую — ничего, просто проекция. Но понял: каждое грязное окно — слепое пятно. Маяк наполовину слеп, и я вместе с ним.

Строка «Смотрителей в зоне: 2» по-прежнему светилась в углу табло. Без пояснений, без координат. Просто факт.

Я посмотрел в окно, выходящее на запад. Там, где десять минут назад догорал закат, теперь клубилась тьма. Не ночная — ночь ещё не наступила. Другая. Плотная, неестественно низкая дымка ползла от горизонта, стелясь по воде. Не туман и не облако — слишком тяжёлая, слишком целенаправленная. Она двигалась к берегу, как прилив, только вместо воды густой дым.

«Следи за туманом».

Первое правило. Вот он, туман.

Я прижал лоб к стеклу, считая. Скорость движения примерно метр в секунду. До берега километра полтора. Двадцать пять минут? Нет, меньше. Дымка ускорялась, словно почуяла берег.

Спустился на кухню бегом.

Печь гудела ровно, но жара ей хватало только на поддержание. Я распахнул дверцу, угли светились вишнёвым, поверх них тлело дерево. Мало. Я начал подкидывать быстрее, чем планировал. Доска, ещё одна, обломок ящика. Пламя взвилось, жар ударил в лицо, заставив отшатнуться.

Поддувало на полную. Печь взревела. Гул стал ниже, мощнее, полки задрожали.

Снова наверх. Перескакивая через ступени, влетел в фонарный зал.

Кристалл горел перламутровым светом, ярче, чем полчаса назад. Заряд сорок четыре процента. Луч бил в океан, пробивая темноту.

Но туман уже подошёл к берегу.

Я видел это через окно: тёмная стена, метров пять в высоту, замерла у кромки скал, словно наткнулась на невидимую стену. Свет маяка упирался в неё и держал. Туман клубился, пробовал, отползал, снова наваливался. Это не погодное явление. Погода не ведёт себя так, не нащупывает слабые места, не обтекает препятствия, не давит сразу во всех точках периметра.