Синий на бизани (ЛП) - О'Брайан Патрик

После мыса Пилар погода была совершенно восхитительная: ясное небо, свежий западный бриз, но без этих жестоких порывов ледяного ветра, поистине благословенное море с огромными гладкими волнами, мягко накатывающимися на берег, такой далекий, что он казался едва различимым. В этих водах то тут, то там виднелись киты, а выловленная с борта свежая рыба подавалась на стол во всем возможном изобилии. И самое главное, этот океан действительно был "тихим": ни внезапных опаснейших шквалов, ни ночей, когда свистали всех наверх, и уже заснувшие матросы бежали навстречу граду и обледеневшим палубам, марсам и тросам. К команде начали возвращаться здоровье, а вместе с ним смех, шутки, веселье, и даже африканские кошки вышли из своего убежища на камбузе, где они укрывались к югу от мыса Горн.

Такая чудесная погода продержалась со среды до следующего воскресенья, когда была проведена церковная служба. Все матросы были одеты в приличную одежду (хотя лишь немногие сундуки избежали попадания морской воды), подстрижены цирюльником и его помощником, их косицы были расчесаны и заплетены заново, и те, кто пели гимны, – а это была большая часть команды, – делали это прекрасными, берущими за душу голосами. Джек прочитал им одну из проповедей Тейлора о невоздержанности, которую они выслушали с серьезным видом; в то время как матросам "Рингла", находившегося прямо с подветренной стороны, снова пришлось прослушать текст военно-морского устава, поскольку мистер Рид не был уверен в своем таланте проповедника.

В следующую среду еще до рассвета всем на борту стало ясно, что им придется нелегко; но мало кто из тех, кто не видел ужасающе резкого падения барометра, мог себе представить, насколько тяжелым будет шторм и как скоро он налетит. Ветер, конечно, был наихудший из возможных: он дул с северо-северо-запада со все возрастающей силой, против течения и прилива. В две склянки всех свистали наверх, чтобы положить фрегат в дрейф и бросить плавучий якорь; ветер был ледяным, и все снова надели штормовки; непредсказуемое встречное течение швырнуло гребень одной высокой волны через борт, затопив камбуз и потушив огни.

Холод и неимоверно сложная работа, которая требовалась, чтобы удерживать судно в нужном положении, с голым рангоутом на носу и необходимым минимумом парусов на корме, пока помпы работали без остановки, были такими же тяжелыми, как все, что они могли припомнить, если не считать еще более смертельной угрозы со стороны массивных айсбергов далеко на юге.

Когда, наконец, шторм утих, они были слишком измотаны, чтобы радоваться, хотя Джек с мрачным удовлетворением заметил, что шхуна выдержала испытание вполне успешно: ограждение бака было снесено почти полностью, бушприт превратился в обрубок, и им пришлось установить новый ярко-желтый утлегарь, но все же она выглядела значительно менее пострадавшей, чем "Сюрприз". Они лежали в дрейфе посреди все еще сильно волнующегося моря, и было ясно, что суша была ближе, чем он предполагал. В тусклом свете облачного вечера он не мог разглядеть самого берега, но по правому борту виднелись вырванные с корнем деревья и массы растительности, как будто целые куски берега были сорваны и унесены в море. Ему показалось, что далеко на западе он различает какой-то огонек.

– Мистер Хьюэлл, – обратился он к вахтенному офицеру, немного поразмыслив. – Дайте сигнал "Ринглу" подойти к берегу на расстояние видимости, – Он увидел, как подняли цветные фонари и сигнал был принят, и сказал Хардингу, что сменяемая вахта теперь может спуститься вниз, как только будет выдан грог, приличный кусок копченого пингвина и сухари.

Он заметил, что, услышав слово "сухари", первый лейтенант бросил на него удивленный взгляд, но решил не развивать эту тему и спустился вниз. Больных в лазарете было столько, сколько и следовало ожидать – или, скорее, бояться, – после столь внезапного и тяжелого шторма. Можно было даже сказать, что все было не так и плохо, учитывая, что в целом было меньше травмированных, вывихнутых и даже сломанных конечностей, потому что все матросы были опытными моряками, привыкшими к самым суровым погодным условиям и не забывавшими о том, что на корабле всегда нужно за что-нибудь держаться. Он, как это было принято, бросил каждому из пострадавших пару ободряющих слов, и заметил, что Стивен, как обычно при сильных болях, не скупился выдавать настойку опия. Он знавал хирургов, которые из каких-то аскетических соображений не разрешали ничего, кроме мази, даже для самых тяжелых разрывов мышц.

– А как у вас самих дела? – спросил он уже наедине. – Как вы пережили этот шторм?

– Сносно, мой друг, благодарю вас, – сказал Стивен. – но я бы не отказался от сухаря и глотка бренди.

– Немного бренди у нас еще осталось, а вот что до сухарей... когда у вас выдастся свободная минутка, поднимитесь на палубу: в воде можно увидеть удивительные деревья. Правда, уже совсем темнеет.

– Мне нужно зафиксировать еще три перелома, и я к вам присоединюсь.

Смеркалось действительно очень быстро, но Стивен успел рассмотреть неспокойную, хаотически движущуюся поверхность океана, с большим количеством желтоватой пены, непредсказуемыми, а иногда и встречными волнами и разнообразной растительностью, принесенной с побережья. Прямо под поручнем, у которого он стоял, была одна из тех огромных чилийских сосен с резко загнутыми остроконечными ветвями, и матросы отталкивали ее в сторону из опасения, что ее длинные корни – да, корни, потому что, очевидно, целый склон холма, на котором она росла, был унесен в море, – могут заклинить руль.

– Согласен, зрелище потрясающее, – сказал Стивен. – Но прошу вас меня извинить, полагаю, я отправлюсь спать. Я просто с ног валюсь. Вы не находите, что воздух становится все менее прозрачным?

– Еще десять минут, и мы и собственный бушприт не сможем разглядеть. В этих водах за штормами часто следуют туманы, а шторм был жуткий, Богом клянусь.

Стивен Мэтьюрин часто – даже почти всегда – считал, что, когда он очень уставал, у него были все основания, чтобы обеспечить себе долгий ночной сон, приняв достаточное количество настойки опия или чего-нибудь еще, что попадалось под руку, причем в такой дозе, которая усыпила бы и лошадь. Поэтому в таких случаях разбудить его на следующее утро было крайне сложно.

– Ну, убирайся к дьяволу, чертова обезьяна, – рявкнул он тоном, полным раздраженной злости, и повернулся в своей койке, натягивая подушку на голову.

Но это не помогло. Медленно, благодаря постоянному повторению, послание все-таки смогло пробиться в его сознание. Рядом стояло китобойное судно из Халла, и его шкипер был на борту, умоляя помочь ему с раненым. Три дня назад рука одного матроса запуталась в тросе, резко натянувшемся при погружении загарпуненного кашалота, и была ужасно искалечена.

– Оперировать искалеченную руку? Я сейчас и порезанный палец не смогу перевязать, – сказал он, поднимаясь на койке и глядя на свои руки. – А что это за запах?

– Кофе. Китобой нам принес с килограмм зерен. Не хотите ли выпить пару чашек?

– Что ж, не откажусь, – ответил Стивен, который начинал выглядеть уже более по-человечески, а в его глазах появился проблеск разума. И когда несколько чашек удивительно крепкого кофе несколько развеяли оцепенение, вызванное маком, чемерицей и ямайским ромом, его глубоко укоренившееся чувство врачебного долга стало к нему возвращаться, и он спросил:

– Как зовут моего санитара?

– Полл Скипинг, – примирительным тоном ответил Джек.

– А море спокойное?

– Как пруд у мельницы.

– Неужели?

– Вы разве не слышали, какой ливень шел всю ночь?

– Нет, не слышал.

– Так что мне делать? – спросил Джек, боясь, что доктор снова начнет дремать.

– Что ж, велите ей перебраться на судно и провести общий осмотр пациента. Она умная женщина, – что бы вы ни говорили, а такие бывают, – и мой старый друг доктор Тиван хорошо о ней отзывался; у нее огромный опыт, и она подскажет моему бедному, измученному, одурманенному разуму, чего там следует ожидать.