Желтый адмирал (ЛП) - О'Брайан Патрик

– Дорогая Бригита, как было бы грустно, если бы, уезжая, твой отец увидел тебя в слезах и с надутым, распухшим от плача лицом. Беги и приведи себя в порядок, причешись и найди новый носовой платок. Стивен, я напишу пару строчек Джеку. Прошу, передайте их ему с моей самой горячей любовью.

Она поспешила к своему маленькому письменному столу из шелкового дерева, который когда-то принадлежал матери Джека, и после некоторого колебания написала: "Дорогой Джек, могу я попросить прощения? Я очень надеюсь, что ты не так злопамятен, как я. С любовью, С." Она запечатала конверт – не без опасений, что в письме не будет ни стиля, ни достоинства, а, возможно, будут и ошибки, – и побежала обратно к крыльцу, где все уже смотрели на красивую темно-зеленую карету, в которой Диана сидела на козлах со Стивеном, Падин пристроился сзади, а конюхи держали лошадей за поводья.

Софи протянула доктору записку, Стивен наклонился и поцеловал ее.

– Отпускай! – крикнула Диана, хватая поводья.

Когда карета тронулась, Стивен оглянулся, и действительно, последним, что он увидел, было омытое слезами, но уже довольно веселое лицо дочери, отчаянно размахивающей чистым белым платочком.

Некоторое время они молчали, только Диана время от времени обращалась к лошадям, по отдельности или ко всем сразу; это были кливлендские гнедые, хорошо подобранные, обычно довольно смирные, но сейчас немного склонные к капризам, особенно в деревне, где люди выкрикивали приветствия, иногда бежали рядом, чтобы передать искреннюю любовь и почтение капитану, а кое-где из окон верхних этажей были вывешены простыни и тому подобное. Однако вскоре они выехали на главную дорогу, поднялись на вершину холма, откуда открывался вид на долину Вулкомб; кони бежали ровно и смирно, траву посеребрил иней, и дыхание лошадей превратилось в восхитительное маленькое облачко.

– Как удивительно плавно идет эта прелестная зеленая карета, – заметил Стивен.

– Да, – сказала Диана – ее сделали у Хэндли, и они рассказали мне о новом типе пружин, которые они изготавливают из длинных полос лучшей шведской стали, накладывающихся друг на друга и скользящих друг по другу, обтянутых кожей и прикрепленных к корпусу с помощью латунных шарниров... – Когда она закончила довольно подробный рассказ о постройке кареты, за которой она следила с величайшим интересом, о бесчисленных слоях краски и лака, которые были нанесены на карету, а также историю ее визита в мастерскую под руководством бесценного мистера Томаса Хэндли, где, среди прочих чудес, она увидела, как насаживают шины, то сказала: – Тебе бы там понравилось.

– Уверен, что ты права, – ответил он и после подобающей паузы добавил: – Могу я тебя просить об одолжении?

– Конечно, можешь, дорогой Стивен, – ответила она, бросив на него нежный взгляд, и гораздо громче добавила: – Норман, чертов ублюдок, прекрати, слышишь меня? – Норман услышал и ее убедительный голос, и щелканье кнута рядом со своим ухом и сразу же перестал поворачиваться к своему соседу, – раздражающий трюк, который он часто проделывал в начале путешествия.

– Я говорю это потому, что Бригита – маленькая безрассудная девочка, которая часто делает, а потом думает; однажды она спрыгнула с луки моего седла и упала в кучу грязи на лужайке, – к счастью, мягкой, – хотя я держал ее за плечо, и все потому, что увидела крольчонка. Поэтому, ради моего спокойствия, поклянись, пообещай и обязуйся никогда не сажать ее на козлы такой высокой кареты, да еще на такой твердой дороге; просто в знак уважения ко мне и моим суевериям.

– Очень хорошо, мой милый, – сказала она самым нежным тоном. – и вот тебе в этом моя рука, – И она похлопала его по плечу.

Теперь они были на равнине; на широкой дороге было безлюдно, а слева тянулся лес; лошади были сыты и разогревались, готовые бежать еще быстрее. Она подгоняла их, наклонившись вперед, называя их по именам, свистя и покрикивая, и карета несколько километров буквально летела, прежде чем она натянула вожжи, смеясь, у подножия следующего холма, где дорога делала несколько поворотов у деревушки.

– Вот какой должна быть поездка в экипаже – сказал он, когда снова они выехали на открытую, малолюдную дорогу. – Погода прекрасная, а ты, моя дорогая, самый лучший кучер в мире.

Они ехали все дальше, мимо проносились живые изгороди, и они останавливались перекусить там, где и раньше; с самоуверенной легкостью они пересекли тот коварный поворот и мост у Мейден-Оскотт и переночевали в уютной гостинице, где останавливались и в прошлый раз.

Здесь, пока лошадей водили взад-вперед, Стивен долго разговаривал с Падином о маленькой ферме в графстве Клэр, которая привела его в такой восторг в тот раз, когда Стивен пообещал ее в награду за то, что он присматривал за Бригитой и Клариссой в Испании. Этот восторг теперь уже ослабел; теоретическая возможность воплотить эту идею все еще существовала, но, возможно, не более того. Из этого разговора в сумерках, самого продолжительного из всех, что у них были за долгое время, – беседы, полной оборотов и уверток, типичных для ирландца, который хочет сказать что-то очень осторожно и без малейшего намека на обиду, – Стивен вынес несколько нерешенных вопросов. Считал ли Падин, что жена – это абсолютно необходимая часть хозяйства, и боялся ли он брака? Боялся ли он, что не сможет управлять фермой из-за того, что так долго был вдали от земли? Неужели столько лет в услужении лишили его независимости? Когда он сидел на старинном стуле с тростниковым сиденьем в их комнате, машинально поправляя локоны своего парика, ему в голову пришла еще более неожиданная мысль: что, если бедняга охвачен безнадежной страстью к Клариссе Оукс? Хотя это само по себе не было более невероятным, чем в свое время его собственные чувства к Диане, он покачал головой и решил больше ничего не говорить, кроме как предложить пока сдать этот участок какому-то арендатору, который будет его содержать в надлежащем состоянии.

– Ты что, никогда не ляжешь? – спросила она. – Свеча ужасно коптит.

На следующий день путь был намного короче, и они проделали его очень быстро: погода стояла чудесная, особенно для конца осени, лошади явно наслаждались поездкой, за исключением того момента, когда у Мангольда слетела подкова и вся упряжка стояла возле ближайшей кузницы, среди дыма, свиста мехов, летящих искр и запаха умело подрезанного копыта.

Еще до полудня они были на берегу в Торки [107] и смотрели через залив на военные корабли; но на этот раз не было ни утомительного хождения взад-вперед, ни нарастающего беспокойства. Они не пробыли там и пяти минут, как Стивен, услышав возглас "Доктор Мэтьюрин!", обернулся и увидел улыбающегося Филипа Обри, сводного брата Джека, который был намного младше его; он прибыл на шлюпке, принадлежащей "Ласточке", посыльной шхуне, отправлявшейся в морскую эскадру, на которой Стивен мог легко добраться до "Беллоны".

От этого предложения нельзя было отказаться, и они были вынуждены расстаться – неохотно, как любовники, натужно и скованно, сожалея о попутном ветре, который уносил лодку все дальше и дальше.

В шлюпке по пути на шхуну они не смогли толком поговорить, но на борту у Филипа было отдельное помещение, маленькая треугольная каюта, едва вмещавшая двоих, и здесь, пока они подкреплялись свежим хлебом и сыром, Филип сказал:

– Не хочу показаться ханжой или неуважительно отзываться о старших, но я должен сказать, что теща бедного Джека действительно много себе позволяет. Джордж – как вы знаете, он мой племянник, хотя я не могу заставить ни его, ни девочек называть меня дядей, – только что начал ходить в ту маленькую ветхую школу между Фолли и Плашем, которой руководит брат нашего священника. Когда он пришел туда в первый раз, другие мальчишки спросили, чем занимается его отец. "Мой отец – морской офицер", сказал Джордж, а затем, выпрямившись, продолжил: "И прелюбодей". "Откуда ты знаешь?", спросили они. "Моя бабушка рассказала мне и сестрам", ответил Джордж. Сначала я посмеялся, – вы же знаете, как Джордж раздувается от гордости, – но потом подумал, что это ужасно – такое говорить детям. Вы согласны, сэр?