Желтый адмирал (ЛП) - О'Брайан Патрик

– Миссис Уильямс ведь вам не кровная родственница?

– Нет, сэр. Мой дед [108], генерал Обри, снова женился после смерти матери Джека, на женщине по фамилии Стэнхоуп. И я родился в этом втором браке, так что, когда Джек женился на Софи Уильямс, это не сделало ее мать моей родственницей.

– В таком случае я вам скажу, что, по моему глубокому убеждению, это совершенно отвратительная женщина.

Едва договорив, как будто пораженный этим приговором, он свалился со стула на то небольшое пространство палубы, которое было свободно. Филип помог ему подняться и бросился на палубу, оставленную на попечение еще более молодого мичмана, который в порыве гордости за оказанное доверие совершил рискованный маневр, и из-за несвоевременной отдачи снастей судно совершило резкий поворот фордевинд. К счастью, шхуна не перевернулась, но путаница оборванных снастей, погнувшийся гик и ужасное состояние бушприта и ватервулингов не давали капитану (помощнику штурмана), Филипу и его товарищам – к счастью, среди них было несколько отличных моряков, – скучать большую часть оставшегося дня и прекрасной лунной ночи.

Но шхуна, по крайней мере, выглядела достаточно презентабельно, когда вскоре после завтрака на горизонте показались верхние паруса морской эскадры, – значительно разросшейся и включавшей по меньшей мере еще три линейных корабля, а также фрегаты, шлюпы и канонерские лодки, – и Филип, хотя и бледный и измученный, смог бы пройти не очень строгий смотр, когда поднялся на борт "Королевы Шарлотты" вместе со Стивеном. Его последними словами, произнесенными хриплым от усталости шепотом, были:

– Прошу вас, сэр, только Джеку не говорите.

Увидев доктора Мэтьюрина, вахтенный офицер передал сообщение первому лейтенанту, который попросил Стивена зайти к Шерману, хирургу флагманского корабля, в его каюту.

– Доктор Мэтьюрин, сэр, как хорошо, что вы прибыли, – сказал мистер Шерман. – Я и мои помощники глубоко обеспокоены состоянием адмирала, который часто упоминал о вас, надеясь на ваше возвращение в эскадру, и я был бы очень признателен, если бы вы высказали свое мнение. Сейчас он настолько слаб, что я не думаю, что он смог бы вернуться домой на борту маленького судна в те штормовые дни, которые, несомненно, скоро предстоят нам в это время года, и он наотрез отказывается выделить для этого большой корабль.

– Буду очень рад его увидеть, – ответил Стивен.

– Доктор Мэтьюрин, как я рад вас видеть, – сказал лорд Странраер, приподнимаясь на своей койке. – Я так давно ждал, чтобы вы вернулись в эскадру.

Стивен посмотрел на него проницательным, полностью отстраненным взглядом и увидел измученного старика, больного, который, как и многие пациенты, боится ближайшего будущего; он также заметил склонность к отекам, несмотря на некоторую степень физического истощения, и очень высокий и нерегулярный пульс, как и сказал Шерман, – хотя было ясно, что адмирал не был с ним согласен и, вероятно, имел преувеличенное представление о способностях доктора Мэтьюрина.

– Прошу вас, снимите рубашку, милорд, – сказал Стивен, помогая ему раздеться, и, обращаясь к мистеру Шерману, добавил: – Будьте так добры, попросите вахтенного офицера прекратить любую беготню по палубе, чтобы мы не слышали топота.

Наступила относительная тишина, и Стивен приступил к интенсивному выслушиванию грудной клетки Странраера, постукивая по ней, подобно дятлу, за чем Шерман наблюдал с едва скрываемым удивлением. Наконец, выпрямившись и накрыв адмирала одеялом, он сказал:

– Это, конечно, серьезно, и вы это прекрасно знаете, но я думаю, что выглядит и ощущается все хуже, чем обстоит на самом деле. Я проконсультируюсь с мистером Шерманом и его коллегами, просмотрю корабельный аптечный склад, и, полагаю, мы определимся с курсом лечения, с набором природных лекарственных средств, которые принесут вам облегчение.

Адмирал взял его за руку и с выражением доброты на лице, не привыкшем к таким проявлениям, поблагодарил за заботу.

– Очевидно, – сказал Стивен, когда они с хирургами сидели в капитанской каюте и пили его мадеру. – что проблема в основном связана с сердцем – наблюдается значительная водянка перикарда, – и, конечно, с психикой, как это почти всегда бывает, кроме ран или инфекций. Сначала мы должны унять этот бешеный пульс и позволить сердцу работать. Что он сейчас принимает?

Шерман упомянул о диете с минимумом жирной пищи и нескольких безвредных препаратах и продолжил:

– Но, к сожалению, мы не пользуемся полным доверием пациента, и у меня есть основания полагать, что большинство наших микстур оказываются в отхожем месте. Сложно повлиять на адмирала, который к тому же является лордом. Могу я попросить вас рассказать об отеке, о котором вы упомянули? Мне это не показалось очевидным.

– Выслушивание показало это достаточно ясно, как только я привык к особым звукам, издаваемым его телом. Это очень ценный метод диагностики, по-моему, малоизвестный в Англии.

– Никогда не видел, как его применяют.

– Мой друг из Франции по имени Корвизар [109] добился больших успехов с помощью непосредственной перкуссии, которую я здесь использовал, и результаты вскрытий подтвердили многие из его диагнозов. А другой мой друг, тоже француз, с которым я учился, Лаэннек [110], развивает этот метод еще дальше.

– Я слышал его лекцию в Париже во время перемирия, – сказал один из ассистентов Шермана, впервые заговоривший. – Но поскольку он использовал континентальное произношение, я не очень хорошо понимал его латынь.

– Для снижения пульса я бы посоветовал наперстянку пурпурную, – сказал Стивен. – У вас она есть, в виде настойки или каком-либо другом?

– Ни в каком нет, – ответил Шерман. – После двух крайне неприятных случаев я вообще отказался от использования наперстянки как слишком опасного средства. Хотя мой предшественник оставил запечатанную баночку сухих листьев.

– Это хорошо подойдет. В случае с адмиралом я могу предложить вам дозировку в гран с четвертью, завернутую в облатку; и, если вы сочтете нужным, я сам дам ее пациенту вместе с двадцатью пятью каплями настойки опия. Вы не обнаружите заметного уменьшения пульса до вечера четверга, но настойка опия быстро улучшит настроение, поможет с большей готовностью выполнять указания – или, возможно, в случае с адмиралом, я бы сказал "советы", – врача. Если первую дозу измельченных листьев он перенесет хорошо, если не будет сильной рвоты или синевы перед глазами (чего я совсем не ожидаю), ее можно повторять вместе с настойкой опия с интервалом в два дня, и если это вообще возможно, я хотел бы получать информацию о прогрессе больного. А теперь, если вы согласны, я попрошу молодых джентльменов подготовить лекарства, чтобы я мог их сразу применить, поскольку на борту "Беллоны" меня ждут мои собственные пациенты.

– Сэр, – сказал второй ассистент хирурга с явным удовлетворением от того, что будет применено сильнодействующее лекарство и он станет свидетелем его действия. – я читал работу доктора Уизеринга [111] о наперстянке и с большим удовольствием растолку листья, точно следуя его указаниям.

Катер с флагманского корабля нашел "Беллону" у Черных скал, где она лежала в дрейфе, с обвисшим фор-марселем и ловя небольшой ветер лишь бизанью, в то время как капитан в последний раз проверял глубину и точное местонахождение какого-то затонувшего судна. Его строгое, суровое лицо расплылось в улыбке; как только шлюпки оказались на расстоянии оклика, он крикнул:

– Добро пожаловать домой, доктор. Вы как раз успеете к обеду.

Они поднялись на борт и спустили вниз сундук Стивена и его небольшой багаж, а потом он ответил на должные приветствия.

– Вы выглядите превосходно, сэр, как будто вы были на приеме у лорд-мэра,– сказал Киллик, выглядевший вполне дружелюбно. А Бонден сообщил ему, что голова у него совсем прошла, "хоть молотком бей", а сам он "скачет, как кузнечик", причем в его речи не было и намека на ту несколько невнятную фамильярность, которая ранее встревожила Стивена, подозревавшего, что травма головы повредила его психическому здоровью.