Синий на бизани (ЛП) - О'Брайан Патрик

Стивена часто беспокоила склонность англичан демонстрировать свои чувства, проявлять эмоциональную слабость, но сейчас, пристально посмотрев на своего друга, он увидел нечто совершенно необычное. Джек встал, высморкался и сказал:

– Простите меня, Стивен, я прошу меня извинить за эту позорную слабость, но письмо Софи совершенно меня ошеломило, – Он поднял почти прозрачные страницы. – Она такая смелая и добрая, ни разу ни одного резкого слова, ни намека на жалобу, хотя девочки были очень больны, а Хинедж Дандас не совсем доволен поведением Джорджа на борту "Льва". В ее письме дом предстал передо мной, как живой: внутренний двор, конюшни, библиотека, фермы и общинная земля. И она так тепло отзывалась о Кристине и вашей Бригите... Боже, я был просто вне себя. А я... уплыл на край света, оставив их одних... Я и не подозревал, как они мне дороги.

Стивен пощупал ему пульс, опустил веко и сказал:

– Все это очень тяжело и трудно, но, прежде всего, вы должны принять во внимание, что попутный западный ветер промчит нас через пролив, а затем, что вполне вероятно, если вы будете сопровождать эскадру, донесет почти до самого мыса Доброй Надежды. И когда Чили будет освобождено, вы сможете привезти Софи и всех тех, кого захотите, в восхитительную, счастливую страну, к новым впечатлениям и замечательному вину. Софи ведь ценит хорошее вино, благослови ее Господь. А как врач я уверяю вас, Джек, что мы должны плотно поужинать добрыми говяжьими стейками, запивая их большим количеством бургундского (я знаю, где можно попробовать шамбертенского), а затем я приготовлю вам успокоительную пилюлю перед сном.

На следующее утро он с удовольствием посетил оба корабля, – на обоих он чувствовал себя как дома, – поприветствовал всех своих старых товарищей, с которыми они вспоминали о тяжелых временах и о том, как доктор отказался принять в дар нерожденного тюленя, – и посоветовался с Полл и Мэгги об уходе за уже поправлявшимися, хорошо перевязанными пациентами, а потом ускакал прочь.

Оставив пыльный город позади, он выехал на главную дорогу в Сантьяго, почти пустынную в тот день. Резвая кобыла несла его все выше и выше, и довольно скоро он достиг того участка изрезанной трещинами и почти лишенной почвы скалы, на удивление густо усеянной маленькими, необычайно колючими кактусами, которые местные жители называют львятами. Ему потребовалось больше часа, чтобы обогнуть эту огромную скалу и добраться до того места, где извилистая дорога поднималась и опускалась по почти бесплодной земле – бесплодной, если не считать некоторых ботанических диковинок, и, для столь пустынной местности, удивительно обильно населенной хищными птицами, начиная от крошечного сорокопута и заканчивая неизбежным кондором. Подъем занял по меньшей мере девять десятых пути, – устойчивый, постоянный подъем, время от времени сменявшийся таким крутым спуском, что ему приходилось спешиваться и брать поводья. И на протяжении всего этого долгого пути по горному шоссе, ехал ли он верхом или шел пешком, перед ним, иногда размытый, иногда четко очерченный и ясный, стоял образ, и даже не самой Кристины, а различных сторон ее личности. Километры пролетали один за другим, а он ничего не замечал вокруг, пока кобыла не остановилась на обычном месте отдыха и обратила на него свой кроткий, но полный легкого упрека взгляд.

На следующем отрезке пути они преодолели невидимый барьер, за которым оказались в более разреженном и прохладном воздухе, и образы – а, возможно, правильнее было бы сказать, иллюзии, – Кристины становились более ясными и острыми, особенно когда они возникали на фоне темной скалы: высокая, прямая, гибкая фигура, шедшая легкой и уверенной походкой. Он с предельной ясностью вспоминал, как, когда она читала, или музицировала, или наводила подзорную трубу на птицу, или просто размышляла, она была совершенно отстраненной, замкнутой в себе; но когда он сам двигался или говорил, она была полностью и во всем с ним. Это были два поразительно различных существа; и наслаждение от ее общества, которое он испытывал даже в простом воспоминании, казалось ему самой сущностью счастья и удовлетворения жизнью. Конечно, он был мужчиной, и в нем пробуждались соответствующие физические желания; но они были второстепенными, очень отдаленными ощущениями по сравнению с созерцанием этого образа, такого удивительно четкого и ясного на фоне скал.

Он узнал, что в колонии ее уважали, но не особенно любили, и ее необычная красота, казалось, оставалась если не незамеченной, то, по крайней мере, далеко не всегда вызывала восхищение. На одном многолюдном собрании он услышал, как довольно симпатичная женщина сказала: "Не могу понять, что они в ней нашли", имея в виду группу молодых и среднего возраста мужчин, которые редко отходили далеко от того места, где она стояла.

По давнему убеждению Стивена, самым поразительным в ней было то, как она превращалась из прекрасно воспитанной женщины, мало склонной к светской болтовне, сдержанной, но вовсе не отстраненной, в доброжелательного и сочувственного собеседника для того, кто ей нравился. Когда это происходило, менялась даже ее внешность: она никогда не держалась скованно, но в этот момент во всей ее позе появлялась какая-то гибкость, и Стивен, наблюдавший за ней пристальнее, чем за редчайшей птицей, мог заметить по малейшему изменению цвета ее лица, нравился ли ей ее собеседник или нет.

– Может, я и не способен мыслить здраво, – сказал он вслух. – но эта спонтанная расположенность...

Он не успел закончить свою мысль, потому что из-за угла прямо перед ним показался вожак вьючного каравана, пожилой мул в неком подобии шляпы на голове, в сопровождении мужчины, который громким голосом, эхом отдававшимся в ущелье, проревел, чтобы Стивен и его кобыла отошли в сторону, на указанное им место.

Кобыла, которую звали Изобель, точно знала, что делать, и это было к лучшему, поскольку Стивен был так погружен в свои размышления, так поглощен своими удивительно убедительными (хотя и далекими) образами, что последние полкилометра не замечал, что они едут по краю отвесной, поистине ужасающей пропасти, ведь дорога была прорублена по склону утеса.

"Езжайте с Богом", крикнул ему человек, шедший в голове каравана, когда проезжал мимо, и те, кто шел в конце, повторили его слова, которые в таком одиноком и безлюдном месте прозвучали очень ободряюще. Но когда они повернули за угол и в сгущающихся сумерках стали уверенно подниматься вверх по теперь уже гораздо более узкой долине, те совершенно безмолвные образы, что владели его воображением, покинули его. Никакие поиски в памяти, никакие мысленные усилия больше не могли вызвать их. Более того, окружающая природа тоже изменилась. Они миновали еще один крутой поворот, и прямо перед ними на горизонте показался высокий перевал, а далеко внизу, на гладком, почти уютном склоне, были видны фонари гостиницы.

Морозным утром они пересекли перевал, выйдя на гораздо на более оживленную, но несколько скучную и заурядную дорогу, а вечером была еще одна гостиница, с еще более скудной едой. Он двигался вверх и вниз, все вверх и вниз, но, увы, иллюзии больше не возникали, однако к концу утомительного дня он добрался до Сантьяго. Изобель, которую протерли и накормили прекрасными теплыми отрубями, могла теперь, опустив голову, спокойно спать в своей привычной конюшне, а Стивен вернулся в гостиницу, где застал Джейкоба в необычно взволнованном состоянии.

– О, так вы вернулись! – воскликнул он.

– Не могу с вами не согласиться, – отозвался Стивен. – Пожалуйста, помогите мне снять сапоги.

Когда с последним судорожным вздохом сапоги были сняты, Джейкоб сказал:

– Если только эти два новых агента не лгут мне в глаза, – а я могу поклясться, что они ничего не знают друг о друге, – то из Лимы и Кальяо поступают тревожные новости. Вице-король принял решение о вторжении, которому, с полного согласия и одобрения военно-морского штаба, должна предшествовать атака на Вальпараисо, – Стивен кивнул, и Джейкоб продолжил: – Но для этого, особенно с военно-морской точки зрения, требуется больше припасов, чем у них есть, и вовлеченные люди, состоящие в различных советах, бегают туда-сюда, покупая тросы, парусину, порох и так далее. К счастью для нас, многие из тех, кто в этом заинтересован, – производители канатов, парусины и пороха, – либо, как вы легко можете себе представить, подняли цены, либо припрятали свои товары до тех пор, пока цены не достигнут того уровня, который они считают допустимым.