Пилигрим: дневники начала конца света - Польский Игорь

Экопоселения — это сообщества людей в сельской местности, которые сильно отличаются от обычных деревень. Вообще, можно было бы назвать экопоселениями и старообрядческие общины в Сибири, и антропософские сообщества в Европе первой половины XX века, но сами они себя так, конечно, не называли. Собственно, экопоселения стали появляться в Америке и Европе 60-х на волне движения хиппи, анархистов, нью-эйдж и других контркультурных течений, ищущих альтернативу потребительскому капиталистическому индустриальному обществу. Со временем экопоселения появились в Азии, Австралии и Африке, а вместе с перестройкой это движение возникло и в России. Я говорю «движение», но это не какой-то поток одинаковых людей и идей, а очень разнообразное полотно. Даже внутри одной страны такие поселения основываются на разных идеях самыми различными людьми и группами. Одно из самых известных экопоселений США — «Ферма» — было создано хиппи, путешествовавшими на школьных автобусах. Говорят, когда у них закончились деньги на бензин, они остановились в штате Теннесси и создали поселение, которое существует до сих пор, имеет свое производство, сельское хозяйство, экономику и все такое. В 70-х многие молодые люди уезжали из Западной Европы в Израиль жить и работать в кибуцах, реализуя социальные, антикапиталистические и сельскохозяйственные эксперименты, а потом возвращались домой и использовали этот опыт для создания экопоселений.

В начале своего появления такие сообщества, как в Европе и США, так и в России, были абсолютно маргинальными. Представьте себе главу района в российской глубинке 90-х или тауншипа в США 60-х. И вот к нему в кабинет приходят какие-то волосатые типы, приехавшие из городов, и говорят, что они вегетарианцы и хотят жить в гармонии с природой на какой-нибудь заброшенной ферме или в одной из местных деревень. Конечно, чиновник, как и большинство местных, крутил пальцем у виска и принимал этих ребят за конченых психов. Но время шло, таких сообществ становилось все больше, и в конце концов отношение к ним стало меняться. В 70-е, когда Римский клуб опубликовал «Пределы роста» [21] и в обществе появился большой интерес ко всяким альтернативным и экологичным технологиям, многие поселения стали опытными площадками для их испытания. В Швеции экопоселения начали с того, что не могли легально строить свои дома, потому что их странные технологии «экостроительства» не соответствовали принятым стандартам, но прошла пара десятков лет, и их странные технологии легли в основу официальных документов, регламентирующих экологическое строительство по всей стране. В 80-х в мире появились первые поселения, основанные на принципах пермакультуры — системы проектирования территорий и ведения сельского хозяйства, подражающей принципам природных экосистем. Тогда же начала набирать популярность концепция устойчивого развития, экопоселения стали сотрудничать с международными организациями и создавали собственные. Так эти сообщества перестали быть маргинальными и стали востребованы в качестве реальных примеров того, о чем в других местах произносят пламенные, но абстрактные речи. В начале 90-х была основана Глобальная сеть экопоселений (GEN [22]), получившая консультативный статус в совете ООН, через несколько лет появилась Европейская, а в 2000-х — Российская сеть, в которую вошли с десяток экопоселений и поселений родовых поместий европейской части России.

Я рассказываю здесь все это, чтобы хоть немного прояснить контекст происходящего. Сам я родился в Москве в семье среднего класса, но несколько лет своей жизни провел в деревне рядом с таким поселением, работая сельским учителем, растапливая зимой русскую печку. Потом, когда маленькую школу закрыли в целях экономии бюджета, мы начали собственный образовательный проект в экосообществе среди лесов Архангельской области. Постоянно я не живу там или в другом подобном сообществе, но много ездил и написал магистерскую диссертацию о движении поселений, а попутно и сам стал его частью. Так, в качестве представителя Российской сети экопоселений, я и прибыл на Конференцию экопоселений Европы, без всякого намерения написания этой книги, с карманным изданием книжки Брэдбери в рюкзаке…

Открытие конференции проходило в огромном разукрашенном растянутыми трансерскими полотнами ангаре с открытыми деревянными перекрытиями где-то далеко вверху, грамотным светом и легко убирающимися матрасами вместо стульев. Все участники конференции, а их уже в первый день было не меньше пяти сотен, без труда помещались здесь, и еще оставалось достаточно места.

Вступительные речи, юмористические выступления с шутками насчет Швеции и шведов, сопровождающиеся театральной импровизацией, и вот ближе к концу открытия начинается нечто очень соответствующее Ансбаке — месту, известному телесно-ориентированными, духовно-эзотерическими и всякими такими семинарами и мероприятиями. Всех просят найти себе пару (желательно кого-то, кого не знаешь) и смотреть друг другу в глаза довольно долгое время. Я встречаюсь глазами с немолодой уже женщиной с седыми волосами в светлом свитере и, не говоря не слова, смотрю на нее, видя перед собой человеческое существо, незнакомую мне вселенную. Через некоторое время, сопровождаемое живыми медитативными завываниями японских флейт, нас просят закрыть глаза, встретиться ладонями и, не говоря ни слова, общаться покачиванием ладоней, танцем рук, чувствуя партнера, ловя его движение и продолжая невербальную коммуникацию. Еще некоторое время, и мы, все еще с закрытыми глазами, сближаемся, нас просят повернуться спина к спине и опереться друг о друга, продолжая неспешный танец-импровизацию под позвякивания, завывания, легкие всплески струнных и клавишных инструментов команды местных шаманов. Мы качаемся в общем ритме, поддерживая друг друга, и через некоторое время этот незнакомый мне человек, немолодая уже женщина неизвестной страны и национальности, обнимает меня со спины, заботливо, как мама, и я чувствую происходящее вокруг настоящее безумие — безумие сотен людей, закрывших глаза, погруженных в легкий транс, медленно покачивающихся и общающихся с помощью своих тел, ставших внезапно языком коммуникации ранее не знакомых друг с другом существ. Вскоре наступает следующая фаза, и вот мы снова встречаемся руками, но уже не с одним только человеком, с ним мы прощаемся пожатием и улыбкой (хоть ее никто и не видит), находим в окружающем пространстве и чувствуем руки других, перемещаясь от руки к руке, от тела к телу, чувствуя непрекращающиеся прикосновения десятков рук, встречающихся на каждом шагу этого наполненного людьми пространства. Этот коллективный танец, игра инструментов и вокальные завывания музыкантов, умеющих погружать людей в медитацию несколькими растянутыми нотами, совершенно смещают восприятие реальности и пробуждают в людях вроде бы что-то древнее. Я чувствую различные ощущения и тепло, исходящие от окружающих меня людей, которых я касаюсь руками, границы с которыми оказались внезапно растворены в пространстве…

Но вот все заканчивается, финальный аккорд, пожелания прекрасного первого дня конференции. Танец тысяченожки прекращается, и все, наверное, открывают глаза… А я замираю посреди ангара, не зная, что делать, не в силах открыть их, — я не хочу видеть лица, глаза и руки тех людей, прикосновения которых я только что чувствовал. Пока я не знаю, как они выглядят, для меня это — безликая масса, общее ощущение тепла и жизни, никак не персонифицированное, полностью растворенное и находящееся повсюду. Но я боюсь этой близости с незнакомыми мне конкретными людьми… Я знаю, что границы между нами все же существуют, и, здесь, в альтернативном, но все же таком цивилизованном по своей сути сообществе, границы эти зачастую четче, чем те, к которым я привык. Ведь я и сам возвожу вокруг себя больше границ, попав в незнакомое окружение…

Хочется одновременно сохранить глубокий контакт с людьми и местом и сделать этот контакт безличностным, хочется оставить себя неприкосновенным для чужих глаз — пусть они видят меня, но я не вижу их, смотрящих, и остаюсь один, закрытый в своих границах, так и не узнав тех, кто только что составлял единую со мной биомассу дионисийского хора.