Пилигрим: дневники начала конца света - Польский Игорь

Шаг за шагом, круг за кругом, приближаюсь к центру, каждый раз проходя рядом с тропинкой, пройденной мной на прошлом кругу, кружусь в водовороте. Радиус спирали не многим больше 5 метров, но, чтобы пройти эти 5 метров к центру, нужно сделать не меньше сотни шагов. Это наводит на мысли об искривлении пространства-времени, о спиралевидных извилинах мозга и извилистых линиях кишок. Взгляд расфокусируется, спиралевидное движение по кругу, опять и опять, начинает вводить в транс, но еще немного — и лабиринт заканчивается. Я в центре спирали, на центральной полянке, сажусь на камень, окруженный большой спиралью. Я кричу Марии, что догоню позже, и закрываю глаза. Мария докуривает сигарету, идет вслед за остальными, а я остаюсь в тишине вдыхать воздух этого места. До моего носа доносится запах Балтийского моря. Несколько глубоких вдохов-выдохов, и мне тоже пора идти… Я встаю и делаю невозможное — разрезаю пространство-время, и длинные завихрения спирали разрезаю одной прямой линией — из центра прямо к моему рюкзаку, лежащему у внешней границы. Прохождение таких лабиринтов — магический ритуал древних рыбаков. Зло запутывается внутри и не может найти дорогу обратно, а я выхожу, готовый встретиться со стихией, с тем неизбежным и неизвестным, что ждет на пути. Я еще не знаю, что это, но оно ждет там…

Искривленное пространство позволяет моему кораблю путешествовать быстрее скорости света, и вот в мгновение ока я снова на побережье, смотрю на серое, приятно-мягкое и одновременно тяжело-холодное северное небо, слушаю плеск волн и спускаюсь по скалам, которые тоже все мягко-округлые, полные узоров, извилин и завихрений, созданных тысячелетним общением с морским приливом. Подхожу к краю скалы и жду, пока очередная волна омоет мои сандалии, обожжет ступни приятным холодом, разбрызгивая соленые слезы, остающиеся на моих синих бриджах. Опускаю руки, омываю лицо священными водами севера, вдыхаю, потягиваясь, пахнущий морем воздух и, открывая глаза, разворачиваюсь, чтобы нагнать остальных. От Йенса у меня осталась его палка, и с ней я действительно начинаю чувствовать себя этим самым «пилигримом». До сих пор это слово ассоциировалось у меня только со старыми американскими мультиками, там пилигримы тоже были всегда с палками. И в смешных нарядах…

Иду по сосновому лесу со множеством песчаных тропинок, стараясь догнать пилигримов (и не перегнать их случайно), но меня самого догоняет Хуанма, появившийся непонятно как сзади, да еще и с моим термосом. «Иду, — говорит. — Вижу, валяется хорошая вещь. Написано что-то по-русски. Я подумал, твоя». Благодарю Хуанму, и мы идем вместе. «Ты медитировал? — спрашивает вдруг испанец и, не дожидаясь ответа, продолжает: — Я тоже хочу научиться медитировать. Меня обещал друг научить. А то я все время о чем-то думаю…» Это так забавно, ей-богу. Еще Хуанма рассказывает мне, что эти медитативные вихри-лабиринты находят по всему побережью Балтийского моря, и на одном Готланде их 40 штук, они очень древние (хотя узор, в который я вошел, не такой древний, он был сделан по мотивам тех, других, настоящих). Рыбаки, перед тем как выйти в море, совершали путешествие внутрь лабиринта и обратно — это приносило удачу и помогало им вернуться домой живыми. Это действительно интересно… В следующий раз попробую пройти внутрь, побыть там, а потом выйти наружу тем же путем, не прыгая в черные дыры…

Догоняем Óсу. Пока ждала нас, она прочитала в интернете о том, что китайцы вместе с русскими устраивают учения в Балтийском море. Что-то такое мне говорил и Роберт на пароме, но Óса на полном серьезе сообщает, что видела какие-то корабли вдали и думает, не китайские ли. Поистине, у страха глаза велики, и я объясняю, что Балтийское море большое и что вряд ли русские с китайцами будут устраивать учения прямо у берегов Готланда. «То есть это далеко, да?» — спрашивает она, а Хуанма отвечает на своем ломаном английском: «Да, это у Калининграда. Это там где-то, где Эстония и Польша, — машет рукой, — на другом берегу, мы их не можем увидеть». Но, действительно, думаю я, у страха глаза велики, одни залезают в интернет, заражаются страхом, и им мерещатся китайские корабли, а другие могут с испугу начать палить по рыбацкому судну или еще что-нибудь такое и начать настоящую войну просто потому, что страх не оставляет места здравому смыслу — он находится глубоко внутри нас, глубже, чем все сознательные представления, и если он завладевает людьми, того и гляди, кто-то не совладает с собой и заварит кашу, а расхлебывать всем…

Мы идем дальше по прибрежному сосновому лесу, сухому, с колючками и мхами, с запахом моря и детства. Вскоре видим Марию и немецкую леди. Подходим, и я слышу, как немка говорит Марии, что та много жалуется, много думает о себе и почти не думает о других, что сегодня вместо радости по поводу прекрасной дороги у моря она жаловалась на ветер и предлагала всей группе отойти от моря подальше. Мария защищается, говорит, что только предлагала, и все в этом духе… Мне все это очень не нравится и, подойдя и опершись на посох, я со всем своим дзенским пафосом строго спрашиваю: «What are you doing?!» [17]

Мария начинает объяснять мне, что немка обвиняет ее в эгоизме, а немка говорит, что такого не говорила и что Мария защищается вместо того, чтобы выслушать… Но нет, это не ответ на мой вопрос. Люди в состоянии конфликта никогда не могут ответить на простой вопрос о том, что они делают. Они находятся внутри спора, их занимают аргументы и обвинения, они начинают обосновывать свою точку зрения или защищаться, их занимает вопрос о том, кто прав, а не сама ситуация. Находясь внутри, они себя не видят, и на вопрос «What are you doing?!» ответить оказывается невозможно. Будь с нами старый япошка, учитель дзен, он бы огрел их посохом так, чтоб звезды из глаз, чтобы больше и мысли не возникло заниматься такими глупостями. Но я только перекладываю посох из руки в руку и не знаю как быть. Столько раз я видел эти ситуации, что зло берет, и при всем том я не знаю, как победить эту глупость: теперь Мария обидится и, скорее всего, уедет к Роберту в Сюдербин, а пожилая немка будет уверена, что права, потому что говорила правду. Да, черт возьми, но это неважно! Проблема в том, что люди ничему не учатся, наступают на одни и те же грабли и включают друг у друга защитные механизмы. Енот видит в воде отражение Енота с палкой и скалит зубы, в зеркале появляются демоны, рыбацкое судно скалится жерлами пушек, а я задерживаюсь вместе с Марией и иду с ней рядом по дороге из песка и иголок. Сначала молча, вдыхая аромат смолы и моря, мхов и можжевельника, потом начинаю умничать. Я пытаюсь осторожно сказать ей, что люди в наше время разучились жить в сообществе, что мы эгоистичны и нам хочется быть правыми, а для этого нужно, чтобы кто-нибудь обязательно был не прав, что конфликт может быть деструктивным, а может быть полезным источником опыта и, наконец, спрашиваю, как она себя чувствует. Мы идем по мягкому мху, облака уходят, и появляется солнце, освещая голубой небосвод над вершинами сосен. Мария говорит, что не вела себя эгоистично. Она говорит, что не лезла ни к кому, уважала других и ожидала в ответ того же, что она взрослый человек и не понимает, почему кто-то позволяет себе говорить такие вещи, чему-то ее учить, нарушать ее границы. Она обижена, расстроена, и, наконец, ее обида переходит и на меня. Она просит не поднимать больше эту тему и не говорить об этом, останавливается, чтобы снять свитер, а я, оборачиваясь, говорю ей, что беспокоился и хотел только помочь… Я говорю, что подожду ее впереди, останавливаюсь через полминуты, но Мария выбирает другую дорогу и обходит меня стороной…