Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд

Я не помню, чтобы мне когда-либо случалось видеть подобную красавицу, даже такую женщину, которая по красоте сколько-нибудь приближалась к этой. Черты лица ее отличались тонкостью, благородством и миловидностью. Статность тела уподоблялась стройности газели, а ручки и ножки, как у девятилетнего ребенка. Клянусь Аллахом и его Пророком, женщина эта была красива! Да, на Востоке есть прелестные, нежные цветы. Счастлив тот, кому удалось сорвать один из них, и как же должен он тогда его беречь; но как же скоро и отцветают эти едва распустившиеся розы! Здесь на Востоке женщина никогда не достигает своего настоящего расцвета; здесь грубая рука мужчины, еще не знающего утонченных нравов и культуры европейских стран, вырывает нежный росток прежде, чем он пустит глубокие корни, которые должны были бы впоследствии принести богатые цветы.

Больная, которая так поразила наши взоры и, правду сказать, заставила сильно биться наши сердца, лежала в ближней комнате, страдая местной лихорадкой. Доктор Фирталер прописал ей лекарство, которое брат за неимением здесь аптеки взял из нашего походного запаса.

1 февраля. Брат мой подстрелил сегодня орла-могильника. Так как у птицы повреждена была только одна из мышц предплечья да притом в одном только месте, то мы решили держать ее живой. Рана была перевязана, после чего орел чувствовал себя как будто лучше. Это была чудесная птица. Крепкое сложение, гордый вид и большие огненные глаза придавали ей действительно что-то величавое. На другой день охотился я с одним турецким эффенди за дикими свиньями в восточной части оаза. Мы видели несколько этих зверей, но не могли, однако, выгнать их из чащи камышей и сахарного тростника, среди которых они скрывались. В других отношениях охота наша была довольно счастлива.

3 февраля было воскресенье. Купец Кагиль пригласил меня в церковь. Там Абуна-Халиль служил обедню по греческому обряду. Здесь, так же как во всех церквах на востоке, женские места были скрыты частой решеткой. Народу в церкви было очень много.

Медицинская помощь нашего доктора требовалась беспрестанно. Теперь, когда оказался налицо врач, почти в каждом семействе отыскался больной. Одни страдали болезнями, другие полагали, что будут еще ими страдать, некоторые мужчины пожелали иметь лекарство против мужского бессилия. Женщины в левантинских домах почти все на что-нибудь жаловались и толковали о своих болезнях поистине с наивною откровенностью. Хуже всего пришлось нашей частной аптеке. На нее набросились с порядочной жадностью. Но брат мой тщательно оберегал сданное в его руки сокровище и отпускал лекарства только в самых необходимых случаях.

12 февраля. С некоторого времени я чувствую себя дурно; не будучи в настоящем смысле больным, я должен, однако, сидеть на месте, потому что на ходу чувствовал иногда сильные боли в нижней части живота. Притом же мне недоставало и нужной бодрости духа; при продолжительном пребывании Фаюм оказывается в этом отношении совершенно негодным.

Наконец пришли письма из дому, от барона Мюллера и доктора Рейца. Барон прислал нам еще 500 талеров и обещал к 1 июля этого года непременно быть в Хартуме. Таким образом, нам дана была возможность двинуться в Судан, на что мы и решились немедленно. Я хотел на следующий день отправиться в Каир, чтобы закупить необходимые припасы для путешествия и, между прочим, приобрести барку с тем, чтобы встретиться со своими товарищами в определенный день в Бэни-Суефе. Они же должны были отправиться на озеро Мерис. Согласно этому отправлен был наш кавас Али-ара к Хаким-эль-Бэлледу просить его доставить мне верблюда и лошака. Сами же мы пока писали необходимые письма, извещая барона о нашем отъезде.

14 февраля я выехал из Фаюма со своим слугой, нубийцем Мухаммедом, нанял у одной женщины дурно оседланного и выезженного лошака. Женщина прибавила, что сына ее, вожатого лошака, я найду «кхидам» (впереди).

Первый привал по дороге из Фаюма в Каир — деревня Дамние, отстоящая на 2 немецкие мили по арабскому исчислению от Мединет-Сеидна-Юсуф. По опыту присоединил я к арабскому счету еще, по крайней мере, половину данного числа миль и стал спешить. Прекрасный день — это один из тех дней египетской весны, которые, несмотря на то что следуют не за настоящей зимой, возбуждают все-таки в душе человека те же чувства, какие вызывает в нем немецкая весна. Правда, климат Египта вовсе не тот, но потому-то и весна здесь гораздо приятнее. Зимняя свежесть, которая, правда, определяется не больше как +12° по Реомюру, действует, однако, довольно неприятно на привыкших к здешнему климату. Свежесть эта миновала, не заменившись неприятной жарой лета. Сегодня, казалось, все напоминало мне о родной стороне. На зеленом клеверном поле паслись волы, а на спине у них сидели скворцы, напевая свою знакомую песенку, будто перед возвращением на родину они хотели испробовать свои голоса.

Весело распевая, быстро ехал я по хорошей дороге через плодородную и повсюду тщательно обработанную страну. К закату солнца добрались мы до небольшого озера, богатого всякими птицами, которое мне назвали Биркет-эль-Зирбие. Я стрелял здесь по уткам, диким гусям и другим водяным птицам, которые при нашем приближении густыми тучами подымались из камышей. Быстро наступила ночь, и, так как небо покрылось густыми тучами, стало очень темно. Мы не могли ничего видеть перед собой, но ехали, придерживаясь дороги.

Через семь часов мы добрались до деревни, встреченные многоголосым лаем собак. Мы разрядили пистолеты, чтобы дать знать о своем прибытии. Несколько минут спустя появился часовой, «раффир», и провел нас в старый, полуразрушенный хан, где мы должны были переночевать. Хозяин указал мне одну комнату, где слуга мой приготовил постель.

Через несколько часов я был разбужен криком петухов. Проклятый «хумурджи» ^[43] поместил меня в птичник. Едва сомкнул я глаза, чтобы заснуть снова, как петух снова заорал и на этот раз прямо у меня над ухом. Молодые петушки, которые тоже спали, теперь были разбужены и начали также пробовать свои нетвердые голоса. С этих пор невыносимый крик не прекращался. Правда, доктор философии Раух в Каире, большой любитель кур, утверждает, что одни петухи хорошо поют, другие нехорошо, но, верно, ему не приходилось ночевать в птичнике, в противном случае он, может быть, заговорил бы иначе.

Если бы петух, прервавший мой покой с такой изысканной злобой, был бы одарен даже голосом Филомелы ^[44], то и тогда я свернул бы ему шею, лишь бы попался он мне в руки. Мне же не удалось его отыскать, хотя я и шарил по всему помещению, махая обнаженной саблей. Невозможно было зажечь огонь, нельзя было позвать и слугу, не поднявши на ноги всех живущих. Я провел настоящую адскую ночь; проклятый петух, кажется, насмехался надо мной и драл горло до самого утра без перерыва.

15 февраля. Вчера в наш хан прибыли два турецких офицера, которые ехали вместе с несколькими купцами тоже в Каир. К ним присоединился и я с Мухаммедом. Мы оставили место ночлега еще до утренней молитвы и образовали довольно значительный караван. Я не мог, однако же, не припомнить хумурджи дурно проведенной мною ночи и к вежливому совету не помещать больше путешественников в такую проклятую комнату присоединил легкую демонстрацию нильской плетью, за что был вполне одобрен своими турецкими спутниками.

Едва только оставили мы последние домики деревни и перебрались через канал Бахр-эль-Юсуф, как пришлось вступить нам в степь. Тут присоединился к нам бедуин, вооруженный длинным ружьем и скверным пистолетом. Он должен был играть роль защитника и постоянно объезжал весь наш караван на своей тощей кляче или рассказывал разбойничьи истории, в которых он постоянно играл важную роль, само собою разумеется, в виде защитника притесненных.

Утром было настолько холодно, что мы с истинным удовольствием встретили лучи восходящего солнца. К обеденному времени мы нашли, что оно исправляет свою должность слишком усердно. Большие степные жаворонки бегали по дороге, а быстрые пустынные рябки (Pterocles) оставались на краю дороги так близко от нас или, закопавшись в песок, пребывали в такой неподвижности, что одного из них я мог застрелить из пистолета. К 11 часам добрались мы до середины пустыни и отдыхали на груде камней. Тут же мы и обедали. В это время из Каира возвращались несколько погонщиков верблюдов. Я надеялся отыскать между ними и хозяина своего животного, но надежда моя оказалась напрасной. Мне приходилось втайне злиться, так как я никак не мог сладить со своим «барэлэ» (лошак) — не было никакой возможности заставить идти упрямое животное. Если я его пришпоривал или бил плетью, то он как бешеный начинал кружиться со скоростью волчка. Он всячески старался сбросить меня с седла, брыкался, становился на дыбы, как настоящий злой демон. Даже бедуин и один из турецких офицеров присоединились ко мне, чтобы заставить идти этого зверя. Они становились по сторонам, шпорили и колотили его, но все напрасно!