Пилигрим: дневники начала конца света - Польский Игорь

— Ты умеешь стучать на барабане?

— Да, немного, — ответил я, и она показала мне пальцем на небольшой африканский барабан справа от рыдающих в трансе девушек.

— Возьми его, пожалуйста, и стучи.

Я не понимал, почему Нонти подошла именно ко мне, только вошедшему на церемонию и до сих пор не понимающему, что здесь происходит, но последовал своей интуиции и неизвестно откуда взявшемуся доверию к этой женщине. В конце концов, среди всего этого стонущего и сотрясающегося ада она была похожа на единственного человека, который знает, что делает. Я плавно поднялся, прошел между сидящими людьми и склонился над барабаном, на котором лежала бумажка с надписью: «Не трогайте барабан!» Прочитав эту надпись, я снова посмотрел на Нонти, в нерешительности указывая ей на барабан и на эту бумажку. Только поймав ее взгляд и получив в ответ кивок головой, я взял барабан в руки и вернулся на свое место, снова сев на пятки, но на этот раз между моим тазом и пятками находился этот древний африканский инструмент из дерева и натянутой кожи, так что я мог стучать ладонями и пальцами по его полотну, находящемуся между моими коленками лицом к центру круга.

Тем временем процесс, происходящий в помещении, набирал обороты: темнокожая девушка, одна из сидящих в центре, издала протяжный истошный, прямо-таки нечеловеческий (и на этот раз это не гипербола) стон, подобного которому я в жизни не слышал, и ее обхватили с разных сторон сразу несколько человек, обнимающих и пытающихся ей как-то помочь. Напротив нее сидела белая девушка, также сотрясаемая рыданиями, и ее обнимала Ингвин из Норвегии (это ее голос восклицал: «Обе стороны страдают! Они полны боли!»). Ритм барабана Нонти стал быстрее, и все вокруг стали издавать больше звуков, как будто чувствуя общее напряжение. Я снова закрыл глаза, сконцентрировался на своих внутренних ощущениях и позволил рукам стучать в барабан так, как им хочется. Сначала неуверенный, мой бой становился все более громким, и наконец руки стали делать широкие замахи в разные стороны и расслабленно падать на барабан. Держа спину прямо, а голову — неподвижно, я двигался довольно активно, извлекая все более и более уверенные звуки. Мой барабан бил реже, чем шаманский барабан Нонти, по которому она стучала палкой, но звучал, как мне казалось, громче. Он словно оттягивал центр звука на себя, и я продолжал барабанить до тех пор, пока не почувствовал, что в помещении стало тише и, как мне казалось, спокойнее. Мои руки тоже начали двигаться не так интенсивно, замахи стали меньше, звук становился все тише, пока не превратился в еле заметное ритмичное постукивание. Нонти подошла к сидевшей слева от меня девушке, коротко стриженной, в мужских брюках и черной футболке, которую я видел до этого во время театральных интермедий на сцене. Девушку эту продолжало трясти интенсивнее тех, кто сидел в центре. Было похоже, что они уже успокаиваются, а она все еще сотрясается, но молчит. «Дай этому голос!» — сказала ей Нонти, и горло девушки взорвалось криком, освобождая накопившиеся эмоции. Я снова застучал по барабану и барабанил до тех пор, пока громкие звуки не стихли. «Помогите ей», — сказала Нонти. Никто, кажется, не шевелился, и я отложил барабан, подсел к девушке в черном, протянул к ней руки и положил ладони на ее спину. Одновременно со мной несколько человек оказались рядом и обнимали ее спереди и сбоку. Девушка тихо плакала. Кто-то тихим голосом напевал, барабан Нонти стучал спокойно и тихо… Еще через пять или десять минут все совсем затихло, только женщины продолжали шептаться и всхлипывать, успокаивая друг друга, а еще через некоторое время Нонти объявила, что церемония закончена, и нужно провести обряд выхода из нее. Все мы сели в один общий круг и по очереди, как показала Нонти, произносили: «Меня зовут (здесь произносилось имя), и я здесь». В ответ все остальные хором приветствовали говорившего: «Добро пожаловать в деревню!» Когда последнего человека поприветствовали таким образом, Нонти сказала, что теперь можно высказываться тем, кому есть что сказать и кому нужно чем-то поделиться.

Разные люди из внешнего круга говорили о своих ощущениях и самочувствии по ходу церемонии, о том, что она для них означала, и из их высказываний я понял, что церемония была посвящена конфликту, насилию, эксплуатации, неравенству и рабству, веками происходящим между белыми людьми и населением Африки. Чуть позже, окончательно вернувшись, стали высказываться женщины, сидевшие в центре. Они рассказывали, что с ними происходило, объясняли друг другу и всем смысл своих криков и восклицаний.

«Ты как будто причинила мне столько боли, — говорила темнокожая девушка с прямыми длинными волосами (с Ямайки, как я узнал позже). — Но я видела, как ты страдаешь, как ты переживаешь за меня и как сокрушаешься из-за своих собственных действий. Я испытывала боль, но и не могла спокойно смотреть на тебя, я сочувствовала, и, чувствуя твое страдание, я стала чувствовать большую любовь, поэтому я и крикнула: «Я люблю тебя!» Такими уж мы созданы, созданы любить и заботиться, мы не можем долго и всерьез ненавидеть, мы быстро проникаемся чужим горем… Но мне не нужно твое раскаяние. Мне не нужно твое горе, пойми. Мне нужны твои действия. Я до сих пор чувствую себя человеком второго сорта. Я не хочу, чтобы ты страдала, я хочу решить эту ситуацию вместе. А я чувствовала, что ты безумна — ты страдаешь, но ты не готова к разумному разговору об этом. Очнись, я здесь. Давай поговорим!»

Кажется, люди и стороны света в этой церемонии олицетворяли целые культуры и цивилизации (похоже чем-то на системные расстановки), а сказанные слова относились не к конкретным людям, а к целым культурам, не к данному времени, но к целым векам. Войдя посреди церемонии, я неосознанно занял матрас на северной стороне, что, наверное, соответствует мифологическому положению России. Я не чувствовал никаких таких сильных внутренних вибраций по ходу церемонии, я просто концентрировался, медитировал, барабанил, поэтому мне нечего было высказывать в этом кругу, но многие другие продолжали. Высказалась и девушка в черном с короткими волосами: она говорила об ужасной боли, которую она чувствовала во всей этой ситуации, о безысходности и отчаянии. А еще она повернулась ко мне, и между нами состоялся тихий разговор:

— Спасибо тебе за барабан!

— Он не мой!

— Ну, спасибо тебе за твою игру на барабане!

— Она тоже не моя…

И мы посмотрели друг другу в глаза и поклонились.

Затем высказывались другие, и меня удивило, как преобразились эти люди: все те, кого я в этой книге называл европейцами, наделяя собственными стереотипами, кто в обычное время улыбок и вежливых слов производили впечатление таких цивилизованных и потому поверхностных, вдруг оказались способны открыть друг другу глубокие чувства, мысли и переживания. Многое было сказано в этом кругу, чего я не запомнил, но я помню последнее завершающее высказывание Нонти. Все еще держа в руках барабан и палку, она соглашалась со словами девушки с Ямайки: «Я живу в Европе и понимаю, о чем ты говоришь. Я — черная женщина на улицах европейского города, в то время как тысячи моих собратьев пересекают Средиземное море в надежде попасть в Европу, и я вижу эти постоянные взгляды сверху вниз. Но почему ситуация стала таковой? Пока белые не пришли в Африку, не увезли наших детей в рабство, не изменили нашу культуру, мы не знали такой нужды. И я вижу и чувствую ваше раскаяние, ваши страдания, но на что мне они! Мне не нужно вас прощать — мне нужно, чтобы мой народ мог спокойно жить. А вы продолжаете, раскаиваясь и извиняясь, поддерживать систему неравенства, которую чувствует каждый из нас. Знаете, сколько бумаг, сколько часов, сколько вопросов и подозрений мне нужно было, чтобы попасть сюда? Чтобы меня сюда пустили? Нет, вы не знаете этого. И вы готовы раскаиваться, но не готовы работать вместе. Нам нужно изменить это!»

— Но мы не управляем нашим обществом! — ответил кто-то. — Мы, если речь идет именно о нас, хотели бы изменить эту ситуацию, но как это сделать?